Поехали. Днем туда много очень людей перло, и сейчас достаточно. Приехали в седьмом часу, так же лезли напролом через ограду на Краснопресненской, как и днем лезли. Ничего такого, никаких бедствий не заметили. Шли люди, во дворик, где со стороны парка стоял танк, уткнувший в зелень орудия, у забора самого, отделяющего парк от площадки здания Верховного Совета РСФСР. Мы решили поприсутствовать, раз такое положение и что-то готовится. Спросили одного парня, что здесь такое было. Он отчасти оскорбился – проверяют, сколько он здесь стоит? – и очень гордо и гневно сказал, что стоит уже три часа (а что происходит, конечно, не знает).
Выяснилось, что депутаты действительно спустились, но, спустившись, разъехались по воинским частям агитировать.
Сели мы на камушек, где поменьше людей было; оттуда нас отогнали (какие-то ребята дежурили)… Взяли мы какие-то досточки, под себя подмостили, на них плащ положили, сидим, и выступают разные люди. Запомнилась Белла Куркова, которая говорила с воодушевлением, а потом тоже как-то ревниво и гневно: вижу, здесь многие прогуливаются, а здесь не место для прогулок. Но, по-моему, таких, кто просто погулять пришел, видно не было. Настроение, конечно, у всех разное, у кого-то возбужденное и вроде веселое, но гулять было невозможно хотя бы из-за тесноты: баррикады, танки, толпа людей, машины скорой помощи стояли. Так мы провели часа два.
Стояла женщина с плакатом – я сначала увидел одну, подумал, что ее инициатива, а потом еще двоих или троих: «Товарищи мужчины, по Москве идут войска, помогите защитить Белый дом». Точный текст я не помню, но он был у разных женщин почти одинаковый. Слышали еще каких-то людей. Помню, Любимов выступал по радио Белого дома.
Рассказывали, что наши российские умельцы за три часа смонтировали передатчик, и теперь из Белого дома можно вести передачи. Российские умельцы-ельцинцы смонтировали такой передатчик, который вещал на американское посольство и, в общем, не дальше, потому что из Сокольников уже и следов этих передач найти нельзя было (на каких частотах искать, у Белого дома объявляли, и мы это записали). Передатчик был слишком слабый, поймать можно было только «Эхо», время от времени возобновлявшее работу, по крайней мере у нас ничего другого не получалось. Говорили еще про «Радио России», но мы его не ловили.
А здесь мы по внутреннему вещанию послушали-послушали, и пришло мне в голову, что, как это всё начнется, обязательно привезут хороший мегафон или передадут с крыши или с этой трибуны двухцветной, или оттуда сбоку, слева, но будет сказано: через столько-то минут очистить площадь посторонним (или собравшимся, или кому там). Ну вот что я тогда сделаю? Ведь я, наверное, очищу площадь, не говоря уже о том, что нечего здесь Аньке делать, а что буду делать я сам? Если даже останусь, то чувствовать буду себя глупо, и оно, это сознание, не придаст, конечно, бодрости и уверенности: я обязательно буду думать, не слинять ли мне.
Между тем идет куда-то запись, люди вроде как делом заняты, я понимаю всю условность такой организованности такого дела, но, тем не менее, она здесь, видимо, необходима. Если что-то демонстрировать, то вот таким вот образом, а не иначе. Подумал я подумал и говорю Ане: ведь скажут уйти – ты уйдешь? Знаешь, наверное, я бы ушел, вообще-то нам уйти надо. – Но уходить она не хотела, и тем более одна.
Пошли мы с ней вверх. Тут я, кстати, и узнал впервые, где это – здание американского посольства. Встретили, кстати, Евгения Евтушенко с парой каких-то граждан американского вида. Пошли направо, на Смоленскую (здесь через несколько часов убьют трех человек).
Из дому мы выскочили не поевши и толком не одевшись. Правда, Анька взяла какой-то мешок, наскоро собрала что-то. Мы, между прочим, думали, что вонь какая-то уже будет, и первым делом в голову приходил слезоточивый газ, так что Аня взяла ваты с собой клок и мне в карманы запихнула, кажется, йода пузырек, вообще аптечку.
Дома включили «Время». Я собирался вернуться к Белому дому попозже, но тут объявили комендантский час. Поторопился, поднажал и из метро на Краснопресненской вышел без пяти одиннадцать. И народу было, все перли, как днем на митинг, много-много; видимо, соображение было у всех то же, что у меня: успеть, пока метро не перекрыли.
Днем у Белого дома был аэростат с флагами, это было первое, что мы с Аней увидели, выйдя из метро. Грешным делом, когда принесли грузинское знамя, мы не знали, что оно грузинское, страшноватое нам показалось, темно-красное, бордовое, черное наполовину, еще там что-то такое изображено. Разных флагов было до пяти, может, потом и больше, гирлянда. И с наступлением темноты Белый дом очень ярко осветили, необычно ярко, как в праздники. Памятник там стоит, работница и солдат, у солдата ружье, видимо, настоящее или почти настоящее, с дыркой, и в дырку был воткнут трехцветный флаг, цветы рядом лежали… Вообще цветов было много везде. Вечером всё было уже более по-деловому, более нервно и под дождем.
А в одиннадцать вечера в небе над Белым домом было уже пусто. Дом был освещен, но не так ярко. Кстати, передавали, что в 22 часа должна была начаться сессия Верховного Совета РСФСР, – и казалось странно, что в Доме темновато. Потом уточняли, что сессия будет на следующий день, утром 21-го, и кто-то, выступая по радио рассуждал, что нам бы хоть день простоять да ночь продержаться, а утром-то у нас всё будет в порядке, начнется сессия.
Дождик принялся уже серьезно лупить, у меня там была сумка, в сумке аптечка (комок ваты и йод), фляжка с водой, зонт, полплитки шоколада…
Между прочим, еще днем я заметил, что баррикада тщательно положена была со стороны Грузинской, которая от станции Краснопресненской идет. Проложена аккуратно, на всю ширину улицы, а справа оставлен проход для людей. Там низкие кусты растут, ветки тянутся во всю ширину тротуара, а вся ширина тротуара ничем не закрыта: кто там под мокрые ветки полезет, вообще неудобно всё затаскивать, ну и люди чтоб прошли, чтоб не гнать их в эту зелень… Как бы то ни было, здесь не то что танк, а и машина, если стекла закрыть или если стекла крепкие, проехала спокойно. Так что баррикада сплоховала. В другом тоже были странности: например, эспланада около здания СЭВ, крыльцо такое большое, широкое, оно, по-моему, едва ли БТР бы выдержало. Солидное на вид сооружение кое-как завалено: распихать и въехать, конечно, ничего не стоило. Не знаю, насколько всё было на самом деле хорошо сделано, но казалось, что не всегда основательно, хотя кое-где очень много всего навалено. На горбатом мостике всю брусчатку разобрали. Конечно, брусчатка не подлинная, а так, поздний, новодельный декоративный тип, как около МХАТа.
Слышу, крики раздаются слева из-под козырька этого самого СЭВа: «Мужчины, записывайтесь в группы самообороны, мужчины, записывайтесь в группы самообороны!». Я пошел на крик, там толпятся люди какие-то. «Кто записывает?» – «Вон там пишут». Подошел, смотрю: да, малый чего-то пишет; лет парню, наверное, 25, несколько сухощавый, задорный такой, хорошего комсомольского типа, из тех, к которым хорошо относятся. Ребята не противные (потом-то они всякие бывали, но по первому впечатлению). Спрашиваю, что такое группа самообороны. Он на меня смотрит и говорит: «А это вот ты стоишь, тебя солдат по морде бьет, а ты не отвечаешь». Я как-то себе представлял немножко по-другому, но, видимо, тут такая установка. Что ж, – говорю, – пиши, – и записался. Группа 402, этот парень – Игорь, командир двадцатки, и были там еще какие-то сотни. Набиралось, чтобы выстраивать цепь. Когда я записывался, сказал, что вообще-то не в армию какую-то записываюсь, а только вот на эту ночь. Малый кивнул, видимо, так он и думал, как я понял, так и большинство записывалось.
Этот Игорь светил зеленым фонарем, длинный такой фонарик, небольшой, вытянутый сильно в длину. Свет давал, сначала казалось будто суховатый, маскировочный, потом смотрю, что нет: яркий зеленый свет, то ли фильтр какой, то ли галоген, любопытный фонарик. По-моему, я такие видел в Германии…
