Именно из-за такой конференции я увидел книгу Чуковского двадцатых годов издания – самое лучшее, что про Некрасова было написано. И я вдруг понял, как там всё точно.
Некрасова-то я раньше еще прочел… И хорошо помню, что прочел еще в Мариуполе, как только приехал. Темнота, электричества не было, при керосине жили, жутковатое житье… Читаешь дореволюционные стихи, и так интересно: ты ничего не понимаешь вроде бы, «Современники» какие-нибудь или «О погоде», – но почему-то очень понятно. А Лермонтова я прочел в Казани в эвакуации, и тоже было всё понятно. Пушкина – как-то постепенно, тут не было времени отчетливого знакомства.
Есенин попался почему-то году в 1946-м у тети. Только переехали на завод Ильича, и смотрю – книжечка лежит какая-то непонятная, с березками на обложке, сборник Есенина. И тоже очень здорово.
Маяковского моя мама усиленно в меня вкладывала. И я действительно его очень любил. Тут вполне совпадали наши с мамой намерения и результаты. Это еще до войны. Да, до войны еще.
Вл. К. Какой Маяковский?
Вс. Н. Тогда Маяковский хрестоматийный, стихи для детей, что-то еще. Это везде тогда было, хоть по радио, и было совсем неплохо. Какие-нибудь стихи о вселении литейщика Ивана Козырева… «Советский паспорт» звучал очень недурственно. Вообще все впечатления были по радиоприемнику. У нас был «Си» тогда, диковинный. Отец приспособил наушники прямо в кровать. Я болел очень. Ббольшую, существенную часть жизни проводил больной в кровати. По-моему, всеми детскими болезнями переболел. Видимо, отец вспоминал предшествующую эпоху, безумное увлечение радиолюбительством, детекторные приемники.
Так вот – Чуковский. Я к Некрасову давно не обращался, и тут вдруг: пишут, и как точно, точно так, как я чувствую, и надо же, как интересно. Это было, по-моему, в девятом классе.
А что касается интереса к поэзии и к литературе, я бы сказал так: кроме тех вещей, о которых я сейчас говорил, были острые, резкие вспышки. Во-первых, Ильф и Петров. И вот я должен добром помянуть малоприятного и совершенно несимпатичного человека, в одной квартире с которым мне долго пришлось жить, – Апановича, родственника моего отчима, – помянуть добром по двум причинам[75]. Во-первых, он меня приохотил к Ильфу и Петрову. Он был из тех людей, которые наизусть знали пассажи из Ильфа и Петрова (правда, он их перевирал).
Есть книжка 1948 года, из дешевой серии, бумажные обложечки. Ильфа и Петрова только-только успели в 1948 году издать, и сразу перекрыли. Я в Ильфе и Петрове до сих пор не разочарован. Считаю, что Булгаков их не отменяет, он сам по себе, а Ильф с Петровым сами по себе. Одно другого по-своему не хуже. Зощенко я уже, наверное, прочел в более сознательном возрасте, классе в девятом, чуть позднее.
А в классе седьмом или восьмом мне вот что попалось: пародии Архангельского. Это было упоение, это было, конечно, замечательно. Я и сейчас их люблю так же, как и тогда. Настоящие литературные впечатления, как завязка, в точку: что такое литература, как здорово, когда хочется запоминать и цитировать. И естественно, первое, что я запомнил и читал наизусть, – пародия на Зощенко. Это школа, после которой человек, я думаю, должен определиться: или заболеть этим делом на всю жизнь, или все-таки ему всё равно.
Вл. К. Школа была, видимо, особенная, атмосфера, чувствуется, очень интеллектуальная.
Вс. Н. Нет, атмосферы интеллектуальной отнюдь не было, по крайней мере в нашем классе. Вот в соседнем, у «гэшников», там, где Сан Саныч, – у них было.
Еще один знаменитый человек из нашего класса – Игорь Гунст, он сейчас архитектор и сильно разбушевался в последние годы: очень много захотел перестраивать и чуть ли не сносить. Успел разгородить все наши дворы. Теперь наш двор дома № 17 – то же самое, что двор № 15. Сзади улицы Петровки как бы своя улица образовалась, сбоку, по дворам. По-моему, не очень удачно придумал… Вот, так сказать, интеллектуальная фигура. Еще был пижон большой Гена Заславский. Игорь Фрейденберг, которого я ужасно не любил, просто до драки дело доходило, потому что он задавака был. Я даже впал в антисемитизм под влиянием своего малоприятного родственника Апановича: свою злобу к этому Игорю, который всё время неизвестно с какой радости задавался и задирал нос, стал переносить, обобщать… Но вот 1953 год и дело врачей, и весь антисемитизм у меня очень крепко отбило, отшибло, я сразу понял, в чем дело. Может, поздновато, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. То есть лет в восемнадцать я уже начал понимать, что к чему, и понял зато хорошо.
За что спасибо этому Апановичу, – он Сталина костерил как только мог. Конечно, делал это аккуратно, хотя и очень шумно, пугал этим домашних: и тестя, и жену, но дальше этого дело не шло, он был человек хитрый, при всей своей якобы необузданности безумной и контуженности.
Мы уже начали отдавать себе отчет в том, что официальная пропаганда – это действительно очень смешно. Наверное, и благодаря Апановичу тоже. Думаю, что при общей нашей ехидности и любви к Ильфу и Зощенко, мы – я и знакомые ребята – и сами бы догадались, что это смешно. И догадывались. Но Апанович костерил беспощадно, все точки расставлял: «Чушь какая! Он и экономист, и языковед, и великий стратег, он то, он се».
Вл. К. Это он перед кем? Перед домашними, да?
Вс. Н. Конечно, перед домашними. Не перед публикой же. Но главное сказал: все хвалят, на все руки мастер, – это-то и смешно, таких людей просто не бывает и не может быть никогда. Здравое, простое и несомненное понимание. Что Сталин всех посажал, этого я не знал. Какая-то родственница первой жены отчима Семена Федоровича пострадала, кто-то еще пострадал, но говорили про это невнятно: кто-то умер, кто-то заболел, а кто-то, может быть, в тюрьме сидит. Но очень близких репрессии не задели[76]. А вот несуразность восхвалений Сталина, какой он всемогущий и вездесущий, – это было очевидно.
Вл. К. Среди школьников не было таких разговоров?
Вс. Н. Нет, я таких разговоров не помню. Вернее, могу сказать, что сам даже вел такие разговоры, но уже после смерти Сталина.
Вл. К. А какая-нибудь комсомольская, коммунистическая одержимость была в школе? Искренняя…
Вс. Н. Конечно, на всех собраниях кто-то вылезает и начинает, как говорили тогда, партийные припадки. (Говорили в кулуарах.) Игоря Фрейденберга я не любил еще и за эту казенность. Он всегда был пионервожатый, с шестого класса, носил красный флаг, у него в отряде детишки были, первоклассники. Может, он был педагог прирожденный, а может, просто ему надо было водиться с теми, кого он умней. Со злости на всё это дело я, помню, классе тоже в шестом, наверное, нацепил красный галстук и пытался ходить в галстуке (и в пиджаке) года два или три. Но потом к галстукам охладел. Кое-кто из ребят тоже так ходил, но мало кто. В основном кто постарше, а я пытался подражать.
В шахматы играл и одно время чувствовал себя большим интеллигентом и шахматистом, играл неплохо, особенно сначала успехи были, а в старших классах стало немножко скучно, и слишком много времени требует, и толку мало. В общем, я класса с девятого уже в шахматисты особо не лез, у меня остался мой второй разряд, и всё.
Вл. К. Вы были пионером?
Вс. Н. Ну конечно. Не помню этого момента, но, наверное, должен был быть прием в пионеры. Что вступил в комсомол, и рано, в минимальном возрасте, в 14 лет, – помню.
Вл. К. А были тогда какие-то просветления уже были насчет режима?
Вс. Н. Я бы не сказал. Единственное, в чем у меня было просветление – очень удивился постановлению 1946 года, потому что я знал, кто такой Зощенко. И за что ругает этого Зощенко Жданов, – было непонятно. Почему теперь надо считать, что Зощенко – это плохо. Не могу сказать, что особенно много об этом думал и для меня это был вопрос драматический, что надо было решать, за Зощенко ты или за Жданова, и я ночей не спал, – такого не было. Скорее как-то так: зачем? за что? вроде бы смешной же писатель. А потом последовали другие постановления, кампания 1949 года, уже там отзвуки биологии, уже тут что-то такое с языкознанием подоспевает, с экономикой… Слишком одинаковые кампании и доверия, мягко говоря, не вызывали.
