Помню: 1949 год, шахматы, командное первенство, большой зал (на огромном количестве досок играли, не меньше, по-моему, чем на пятидесяти). Носятся какие-то такие реплики: «Ну ты, космополит безродный, ха-ха-ха»… Все веселятся, всем очень весело. Никто как бы не подозревает ничего плохого. Может, кто и подозревает, но не говорит. Ребята в галстуках сидят (не пионерских), старались быть взрослыми. Самые маленькие – из шестого класса…

Что касается комсомола и всякой казенщины, то здесь было отталкивание чисто вкусовое: всё это было связано с казенными фразами, со стереотипным поведением, с позами как у этого Игоря Фрейденберга, с разными неприятными вещами вроде обязаловок. Над этим всем, конечно, принято было посмеиваться. Привычка подхихикивать, несколько нигилистическая, универсальная. Может быть, и скудоумная, потому что без соображения к этому делу подходили, но тогда эта привычка работала как спасительная.

А просветлением я бы это не назвал. Просветление – то есть когда я начал соображать – это уже позднее, в классе, наверное, восьмом-девятом. И конечно, смерть Сталина всё поставила на свое место сразу. В 1953 году я как раз закончил школу.

Да, десятый класс. Были, конечно, и до того разговоры, споры, «Голос Америки», у нас была компания «гэшников»… И вот почему еще класс «Г» был такой аристократией: интернационал, из общаги в нынешней гостинице «Астория» или «Центральной»…

Тогда гостиница «Центральная» называлась «Люкс». Что значит «называлась» – какое-то название проглядывалось, затертое такое… Нужно было знать, что это «Люкс». Официально вроде не называлось «Люкс», а было непонятно что. Вращающиеся двери, сидит портье. Общежитие членов Интернационала. Очень много испанских семей. В классе «Г» училось по крайней мере двое испанцев, симпатичные ребята. У нас в классе был один очень интересный и симпатичный парень, смешной. По-моему, он тоже или испанец, или как-то с ними связан. Сын или, может быть, приемный сын укротительницы. Водил нас к себе домой, а там медведь на цепи, страшно интересно.

И вот ребята из «Люкса» ужасно много дискутировали. Друг мой Юлий Остринский, из этого «Г» класса, он навспоминал бы больше… Что обсуждали? Со стороны это выглядело свистом большим и трепом. Не то что я был умнее их, но осадок такой был. И такое оставалось впечатление и отношение от этого всего: наплевательское, и не по-глупому наплевательское. Кстати, потом это отношение очень пригодилось.

Что-то из «Голоса Америки», какие-то анекдоты, но в систему до 1953 года это всё отчетливо не складывалось.

В похоронах я не участвовал, но мимо шел. Моя жертва была – хороший пыльник, плащ, светлый, песочного цвета. Пролезать пришлось под каким-то грузовиком, а там было солидолом вымазано, и я присадил на плащ солидол, потом скипидаром выводил, еще хуже, желтизна размазалась, ужас. Вот этого я ни Сталину и никому уже не простил до конца дней. Любимая вещь, шпионы в кино в таких ходят, еще шляпа к нему.

Вл. К. Это вы в толпу пробрались?

Вс. Н. Просто там, где я жил, разгородили, а нужно было пройти. Суешь солдатику паспорт или что, он не понимает ни черта, и одно осталось – под машиной пролезть.

Я жил от своей школы в двух шагах, из нашего двора можно было перейти в двор школы. Тогда было всё дико загорожено сваями (сейчас-то Игорь Гунст это убрал). Придумали какие-то такие заборы, барьеры, кирпич девать было некуда. И мы одно время наладились преодолевать эти барьеры, альпинизмом занялись. Вешали проволоку, провода, всякую дрянь, чтобы залезать. Практически это отнимало больше времени, чем обход кругом, но – вопрос принципа. И вот на это всё накладывался Сталин нелепый, нужно было обегать больше, потому что еще где-то перегородили, весь квартал обходить. Опаздывать в школу стали из-за этого (а с опозданиями как раз тогда очень боролись).

И вот я в этот раз опоздал сильно. У нас был учитель Валерий Самойлович Бавер, партийный человек, преподавал Конституцию. Кстати говоря, вот что еще заставляло мозги работать: Конституция по Валерию Самойловичу. Он был действительно блестящий преподаватель, его очень любили, но что он делал: преподавал вранье (общественные науки в школьном варианте). Вот он нас всему этому делу учил, и приходилось ему полу-весело, полу-гордо рапортовать и отвечать. Понимали, что здесь что-то не ладится; собственно, не ладится ничего. Бодро улыбнешься, вроде и перемигнешься с ним. Но он ни в коем случае слабины не допускал, чуть кто чуть что – он сразу припечатает. Нет, подлостей от него никаких не помню, а просто воспитание было такое.

«Некрасов, опять опоздали!» – А я, не будь дурак: «Последнее сообщение слушал».

Вл. К. То есть вы первым в школе сказали о смерти Сталина?

Вс. Н. Нет, я не первым. С утра шло по нарастающей, прибавлялось по словечку: кома, коллапс, что-то еще, дыхание Чейна-Стокса… И вот что-то из этих особенных слов я повторил, чего они не слышали. Предположим, два слышали, а третье нет, и получалось, что я не вру (хотя врал на самом деле). «Имея в виду нынешние события, – суровым голосом сказал Бавер, сжимая в кулаке большую указку, – вроде как я вас прощаю на этот раз, садитесь на место».

Вот слез на глазах я не помню. Один, самый вертлявый и юркий человек из нашего класса, Зелигорский, бежит, и кричит мне: «А, ты, коллапс!».

Кстати, еще что я запомнил очень хорошо – прекрасная погода была в тот день. Как раз в тот день, когда сообщили о смерти Сталина, вдруг что-то случилось и всё сдвинулось. Была гадкая февральская погода, и – бац! – прекрасный солнечный день.

Про похороны говорили, что черт-те что делается, и лучше туда не лезть, и кому это надо; да и тут, где мы были, тоже, в общем-то, делалось порядочное безобразие, не пройти никуда, протискиваться приходилось, но ничего ужасного. А настроение веселое – это я очень хорошо помню. Немного было и тревожно, то есть понятно было, что событие важное. Но ни скорби, ни страха, что теперь вот нас американцы съедят, – нет, такого не было.

В этом же, кажется, 1953 году (а может, и в следующем) была у меня попытка протыриться в Литературный институт. Я писал стихи, совершенно никуда не годные: и технически неумелые, и фальшивые.

Вл. К. На кого ориентировались?

Вс. Н. Трудно даже сказать. Безусловно, мой кумир был Маяковский, ранний. Я и сейчас его очень, очень и очень. Тройка: Маяковский, Блок и Есенин (сейчас тоже есть тройка, но немножко другая). С Блоком познакомился я, наверное, в классе девятом-десятом. Попался мне Блок 1946 года, большого формата; Есенин – его я по каким-то клочкам собрал, его практически уже нельзя было достать, раздобыть, как и Ильфа с Петровым. Не то чтобы они преследовались, но как-то неоткуда было взять. Страшно нравилось. И нравилось, да и сейчас нравится, не то чтобы обязательно «Москва кабацкая», а просто деревенские стихи. Маяковский первого тома, Маяковский лирических поэм и всего, что на это похоже, – это, наверное, был самый любимый поэт. Да может, он и сейчас им остался. И, наверное, я если старался что-то сделать, то это должно было быть похоже на Маяковского.

Не помню, что у меня были за стихи, но с нудно-вялым ритмом каким-то. Когда-то казалось, что это обязательный признак начинающего: должен быть какой сдвиг расхлябанный, который делает как бы необязательным размер. Ритм был какой-то общий, неизбежный как бы. И просто удивительно, как меняются эпохи. Тогда ведь казалось, что это вечный ритм, без всякого советского графоманства, с отливом двадцатых годов. Похоже, может быть, на какого-нибудь Мариенгофа или Кузмина плохого. Когда они просто начинают версифицировать, причем не обращая внимания на технику этого дела, а избегая техники. Приблизительно делают.

Слава Богу, конечно, Литературный институт моими стихами не заинтересовался. Но надо было куда-то поступать, чтобы в армию не загребли, и в первый год я поступал на юридический факультет МГУ. Казалось, что юристом сейчас уже можно быть: дескать, теперь как-то всё лучше, посправедливей как-то… Но главным образом просто потому, что – ну а что, ну а куда? Куда-то надо. Я чувствовал, что я гуманитарий и никто другой.