В школе напоследок переэкзаменовка по геометрии. Переэкзаменовка такая: на выпускном все напились в Доме архитектора, где-то в подвале. Все веселятся, визжат, а у меня на следующий день переэкзаменовка. Утречком я иду домой, уже лето, заря синяя, прекрасная над Москвой-рекой… Аттестат у меня плохой был, с тройками.
Сразу пробовать поступать в филологический я не рискнул: не совсем понятно, как литературу можно изучать. А вот, наверное, в юридический можно, более из общих соображений, несколько смутных. 22 очка я набрал и не поступил. И мне тут сильно не повезло (а может, повезло, не знаю), потому что 22 очка из 25 – вообще-то говоря, это было не так плохо, и я схватил документы и помчался куда-то еще… И если бы не убежал, меня бы взяли в соседний юридический институт. Там брали с 22 баллами, и особенно с удовольствием брали тех, кто сдавал в МГУ. А через полгода этот юридический слили с Университетом. Пришлось поступать черт-те куда по протекции на технологии приготовления пищи в Институт Плеханова.
Но там я проучился всего лишь год. Одну сессию сдал, вторую как-то уж и не захотелось сдавать… Какая-то милая девушка, я помню, дала мне свою тетрадь, что-то нужно было – не то это была теоретическая механика, не то еще что-то. А у меня преподавательница-хамка начинает отбирать тетрадь. Я хвать! «Извините, пожалуйста, – говорю, – я вам отдать не могу. – Как?! Что?!» Шум, крик. В общем, уже пришлось идти на скандал. Ладно, – думаю, – всё равно мне особенно тут не светит. Ушел оттуда и должен был загреметь в армию. Но тут я для передыху съездил в Мариуполь[77] и там не то чтобы сломал, а сильно повредил ногу правую: неудачно прыгнул на ходу с поезда. Там на море ездили кто на чем, на поездах, на попутках… Я умел прыгать, уже насобачился, потому что каждый год летом в Мариуполе бывал. А тут что-то подвернулось.
Дали мне отсрочку, год я болтался без дела. И должен сказать, что этот год дал мне для литературы так много, как никакой другой. У меня был друг с первого класса – Алик Русанов, он меня познакомил со стихами Глазкова, Мандельштама, Олейникова… Особенно Мандельштам и Глазков мне понравились, и Глазков заинтересовал больше. Мандельштам – это прекрасно, но «тех времен», а Глазков – тот, кто сейчас живет. Русанов лично его знал и очень много о нем рассказывал: что такое Глазков, который говорит, что он гений, он гений-гений, и как это смешно, как интересно.
Русанов мог писать и сам, шутки-экспромты вроде стихов, здорово, профессионально, но он не выступал с ними, профессия у него была предполагалась другая (инженер). Когда я поступал в институт, он ушел на флот и протрубил там четыре года. Свободного времени в юности у него, правда, всё равно было много… Уже позднее Русанов познакомил меня с Гинзбургом.
Вл. К. Расскажите, пожалуйста, про «безграничного пограничника» («а было время / великий кормчий») – это ощущение довоенного времени? И про «выпустили свет на свежий воздух» – когда возникло ощущение, что воздух пошел? Это из-за института, из-за Лианозова?
Вс. Н. 1953, 1956-й год. Было просто ощущение, что мы живем и освещаемся. До этого жизнь во мгле, во тьме, в голоде, в холоде. После войны – чувство, что живые остались. И другое: что сам начал соображать. «Безграничный пограничник» – это вовсе не довоенное время. До войны про пограничников, в основном про пограничника Карацупу, слушал по радио, про его собаку Индуса, которая, оказывается, с течением времени превратилась в Ингуса. Я с большим удивлением на этого Ингуса наткнулся уже во взрослом состоянии. Ингус был заметный и занимательный, не застил весь свет этот пограничник Карацупа, и еще какие-то, кроме него, были герои.
А в стихах пограничник – это железный занавес. Как раз послевоенные времена. Изоляция цивилизации, борьба с преклонением перед иностранщиной, и эту борьбу я прекрасно помню. Кстати говоря, это способствовало здравому пониманию дел и вещей.
Смехотворность сталинской универсальности была очевидной для мало-мальски соображающего взрослого человека. Сталинский план преобразования природы. Это было уж чересчур, даже для школьника не слишком бойкого, но и не последнего лопуха. Начиная с класса, наверное, седьмого. Это было слишком, вызывало насмешку. А вот борьба с низкопоклонством перед Западом вызывала уже не только насмешку, но и озлобление, и приводила даже к становлению, если угодно, каких-то идеалов, ценностей. От противного. Попросту говоря, многие «западные» вещи ведь любили, а вовсе не обезьянничали.
Впечатления военные, военные положительные эмоции, вроде вкусных консервов из американских посылок (когда доставались – очень редко, но бывало). Фильмы американские и английские, «Три мушкетера», «Багдадский вор» – очень здорово. А уж о песенках («Кабачок», «Бомбардировщики», «Мы летим…») и говорить нечего. Кстати, борьба с иностранщиной ведь еще до войны начиналась.
Так же действовала, конечно, кампания против журнала «Звезда» и «Ленинград». Это очень способствовало росту, можно сказать и так, идеологического самосознания широких масс, по крайней мере, учащихся старших классов средней школы. Нельзя было объявить хорошую литературу плохой так просто, безнаказанно. У кого-то, вероятно, мозги калечились, он начинал жить по двойному стандарту, дергался, то туда тумблер, то сюда, то восхищается, то проклинает. Были и такие люди. Но чтобы сознание стало таким и только таким – смешно было и думать, конечно. Здесь у товарищей был крупный просчет. Я уже знал, что стихи Есенина – очень хорошие стихи, с детства знал. Объявить эту поэзию плохой нельзя было для меня. Нельзя было объявить плохими «Золотого теленка», «Двенадцать стульев» и доказать мне, что это плохо. Я пытался разбираться в этих доказательствах и видел, какие они жалкие и наглые. Тогда и начали соображать, сопротивляться идеологическому давлению. Не то чтобы соображать хорошо и отчетливо и сопротивляться сознательно и активно, но нежелательные для властей ощущения складывались и нарастали.
Достаточно было взглянуть на какую-то открыточку и сосчитать количество этажей в небоскребах (видны были плохо, но все-таки видны) и сравнить с гостиницей «Москва», чтобы заколебались представления, которые нам пытались внушить. А насколько тошнотворное произведение Горького «Город желтого дьявола», ей-богу, – это было всем понятно, что тут особенно нечего размышлять, почему это так плохо. Вранье.
Про это есть неплохая пьеса, «Взрослая дочь молодого человека» (точнее, пьеса с неплохим первым действием).
Забавная, кстати говоря, была советская (давняя очень) традиция, еще с тех времен, которые я не застал, с 1920-х – 1930-х годов, – традиция разоблачений негодной западной музыки, и, естественно, для лучшего обличения надо было такую музыку вывести на сцену: врага же надо знать. Жалкий ход для сокрытия того удовольствия, которое разоблачители сами получали от этой музыки. И все ходили на такие спектакли: «Джон – солдат мира», «Миссурийский вальс» (кажется, в театре на Таганке), «Голос Америки» (театр Советской Армии). Это было модно именно по этой несчастной причине, что хоть в дурацком виде, но можно было показать американцев с их музыкой. И уж, конечно, нарасхват был спектакль «Под шорох твоих ресниц», якобы пародия на Голливуд. Ничего себе пародия. Там, вообще говоря, хорошие были музыканты. Цфасман просто-напросто брал и играл чужую хорошую музыку якобы как свою, да мы и не знали имен. Кто постарше, может быть, пограмотнее – знал, но вообще не вникали, а просто с удовольствием, с наслаждением слушали эстрадные штучки, джаз. Спасибо и на том. Плохо только, что это шалость, ложь, разоблачения какие-то, критика американского образа жизни, американского искусства.
Не у всех вкус одинаковый, конечно, не всем джаз нравится, но кому не нравился – тот просто его не трогал, не пытался делать вид, что он борется с чуждым веянием.
Бороться с советской идеологией (постоянной, ничего с ней поделать нельзя было, никуда ее деть было нельзя), видимо, можно было только ложью. Что и делалось.
