По галерее он спустился на стапель, с новой хозяйской теплотой оглядывая гудящее чрево «Молота». Ещё неделю назад пролёты пахли одной заводской краской да смазкой, а сегодня орбитальный завод встречал побитые корабли как обжитой дом. У нижнего трапа поварихи выкатили тележки со сладким чаем и горячими мясными пирогами — сходящие с вахты мотористки хватали их прямо в закопчённых комбинезонах. Под балками кранов сварщицы со сдвинутыми на лоб масками уже спорили, с какого листа кроить новую носовую обшивку. Вскоре из бокового прохода лазарета вышла и сама Рагна с пластырем на рассечённой скуле.

Встретились они прямо под нависшим носом «Бури-0», где толстую броню вдавило внутрь огромной рваной чашей.

— Вот этой самой кромкой я ей брюхо на перевороте и вспорола. Переложи я дюзы хоть на полсекунды раньше — мы бы не вскользь прошли, а зарылись носом прямо в костяной гребень, — тигрица кивнула вверх на загнутый винтом край носового тарана.

— Да уж я заметил, хотя и остальные двадцать метров вмятины тут трудно пропустить, — хмыкнул Корвин.

Он шагнул на ступеньки низкой лесенки и заглянул под задранный кверху лист обшивки. Стоявшая внизу Рагна внутренне приготовилась к тому, что сейчас главный корабел начнёт отчитывать её за такую езду. Но он обернулся, протянул руку, одним рывком помог ей запрыгнуть на площадку и показал пальцем на открывшуюся под бронёй балку рамы:

— Ты только глянь сюда: главный хребет даже не повело.

— Так я на твою сварку и надеялась, — с гордостью ответила она.

Они вдвоём пошли вдоль рваной бреши. Когда Рагна нагнулась под висящим листом стали, чтобы показать место, куда пришёлся основной удар о панцирь улья, расстёгнутый воротник её куртки сдвинулся вбок, открывая на белой коже шеи тёмно-красную полосу от врезавшегося при таране ремня. Корвин заметил след раньше, чем дослушал её рассказ.

— Сильно болит? — перебил он.

— Да обшивку мы быстро заварим.

Не говоря больше ни слова, он поднял руку и осторожно тронул кончиками пальцев саднившую кожу у края воротника. Усмешка сразу сошла с губ Рагны, и она выпрямилась под низким сводом брони совсем рядом с ним — между ними оставались только его ладонь у её шеи да запах остывающей стали.

— Знаешь, когда там под брюхом улья в плазменной вспышке с вами оборвалась связь... — глухо начал Корвин и замолчал, крепко сжав зубы.

— Я ведь звала тебя по связи, — тихо ответила она.

— Знаю, я потом услышал в записи бортового самописца.

Рагна крепко перехватила его руку горячими пальцами, а второй ладонью сама с силой потянула к себе за воротник куртки. Корвин поцеловал её жёстко и жадно, выплёскивая наружу всю злость и загнанный внутрь страх, на которые в разгар боя у командира не было права. Тигрица ответила с таким же напором — и с каждой секундой он чувствовал, как под его ладонью она выдыхает и наконец отпускает сведённые боем плечи.

Снизу от лесов громко позвали капитана крейсера. Рагна неохотно оторвалась от его губ, но воротник куртки не выпустила и крикнула ремонтникам через плечо, что сейчас спустится. Потом вполголоса предупредила самого Корвина:

— И даже не надейся остаться на этом флоте без моего присмотра — иначе перекроишь тут всё под свои линейки.

— Ну, если будешь крутиться рядом со мной, перекрою в два раза быстрее, — отозвался он.

Она улыбнулась так близко, что он не удержался и ещё раз коротко поцеловал её в губы. Затем Рагна первой сбежала по лесенке на палубу и снизу протянула ему руку, напомнив, что привела корабль домой почти целиком, как и договаривались.

***

Через полчаса краны уже срезали мятое железо с носа «Бури-0», а из трюмов авианосца в плавильный цех «Молота» перегрузили первые клети с выловленным у К-417 крошевом. Однако стоило Корвину подняться в рабочую рубку верфи, как на связь вышла старшая плавильной смены. Широкая в плечах медведица Магра с вымазанным сажей лбом в сердцах сплюнула на железный пол:

— Капитан, с этими шкурами маток сущая беда! — пожаловалась она. — Захваты сгребли с поля панцирные плиты вперемешку с рваной бронёй, и от взрывов стальные осколки намертво засели прямо в кости. Сунули первые три клети в дробилку — за десять минут в труху выкрошило два комплекта твердосплавных ножей! Ковырять железо из хитина вручную будем до следующего месяца. Что с ними делать, за борт выкидывать?

Корвин замер над столом и приблизил на снимке кусок панциря с торчащими из него рваными зазубринами стали. Обычную судовую броню приходилось отливать толстыми тяжёлыми плитами, которые всё равно оставались колкими на удар. У хитиновой же пластины матки всё было наоборот: вязкость дикая, а сварку без стального каркаса она не держала вовсе.

— Ничего за борт не выбрасывать! — скомандовал он. — Разбей глыбы тяжёлым прессом без ножей, загружай крошево вместе с броневым ломом в третью камеру и гони пробный лист на прокат!

— Так у бронестали с этой костью температура плавления разная, капитан! Оно же в печи свернётся горелым шлаком! — возразила Магра.

— А ты сбавь нагрев ниже стального и подавай под пресс!

Самоуверенность вышла ему боком уже через сорок минут. В динамике рубки что-то глухо бахнуло, сработали аварийные клапаны, а на экране цеховой камеры повалил такой густой чёрный чад, что Корвин, не дожидаясь доклада, сам побежал по переходной галерее вниз в третий пролёт «Молота».

В плавильне тянуло палёным рогом и гарью. Бригада чумазых зверолюдок сбивала застывшую чёрную корку с нижней плиты пресса, а сама Магра, вытирая рукавом потный лоб, с матом пнула сапогом выкатившуюся на приёмный стол пробную заготовку. От одного удара кованым носком ноздреватый, покрытый пузырями лист сухо треснул пополам и рассыпался на куски, словно пережжённая глина.

— Ну что, полюбовался на свой пирожок, главный конструктор?! — мрачно встретила его медведица, протягивая в захвате спёкшийся серый черепок. — Дали мы твой малый нагрев! Сталь в камере встала колом, а панцирь вскипел чёрной пеной и выгорел в труху! Теперь моей смене полвечера камеру вычищать, а эта труха от простого молотка колется!

Корвин скинул китель на перила, засучил рукава рубашки и осмотрел остывающий осколок. На изломе отлично было видно ошибку: при попытке расплавить сталь и хитин в одной камере живые волокна сгорали в хрупкую золу раньше, чем схватывался металл.

— Не выкидывай этот брак за борт, ссыпь в пустой ящик у шлюза — сгодится на балласт, — буркнул он, отбрасывая серый черепок на стол. — Значит, плавить их в открытую нельзя. Магра, не будем больше жечь костяную крошку в расплаве: разогреем броневой прокат до мягкости, заложим дроблёный хитин слоями между стальными листами и спечём в глухой форме под прессом!

— Да у меня на таком усилии вольфрамовые матрицы за неделю сожрёт! — всплеснула руками старшая смены. — И чем прикажешь потом этот слоёный камень кроить, если он спечётся?

— А кроить в цеху не будем — подгоним матрицы сразу под чистовой размер палубных плит. Гони второй цикл на малом образце!

Следующие два часа Корвин не вылезал от пресса, вместе со сменой подбирая нажим и выдержку. Вторая заготовка треснула при остывании, но когда костяную крошку протравили ферментом с оболочек биоядер, волокна намертво сцепились с прокатом. С третьей попытки из формы вышла матово-чёрная бронеплита, похожая на спечённую чешую — вдвое тоньше и легче прежней стали. Когда остывший образец зажали на стенде в тире и в упор ударили по нему из тяжёлого штурмового автомата, металл глухо запел, упруго прогнулся на два пальца и отбросил сплющенную болванку на пол без единой сквозной трещины.

Однако праздновать победу оказалось рано. Попытка Магры обрезать неровный прилив по краю листа закончилась тем, что за три минуты в синюю окалину сгорели две дорогие твердосплавные фрезы, а плазменный резак просто вяз в хитиновой прослойке, разбрызгивая искры.

— Вот те на, сварили кашу на свою голову! — почесала затылок медведица, разглядывая лысый диск фрезы. — Удар-то она держит как проклятая, капитан, да только ни сверло, ни резак эту заразу теперь не берут. Формовать придётся строго в размер и сажать на раму клиновыми замками, а если хоть чуть в камере поведёт — всю плиту только обратно под пресс!