— Гут, бери, — немец протянул их мне. — И приступай немедля, покуда на дворе светло. Поутру Хендрик наверняка придет позлорадствовать, и лучше бы ему увидеть живого.

— И холста бы еще кусок пошире, Иван Федорович. На клеенку.

— Возьмешь в сенях, — он снова опустился за стол. — А щипцы вернешь мне вычищенными.

Клеенка получилась на загляденье. Горячее льняное масло с топленым воском быстро схватилось на ткани, и холст стал плотным и гладким, вода скатывалась с него каплями. Евсей с гордостью разглаживал клеенку ладонью, ведь масло добыл он.

Широкую лавку мы застелили новой клеенкой и вынесли к самым воротам сарая, поближе к дневному свету. Щипцы Келлера, свой ланцет и иглы с конским волосом я четверть часа кипятил в горшке со щелоком, а после щедро протер хлебным вином.

Я долго, до красноты, оттирал руки золой в горячей воде, а перед самой работой ополоснул их спиртом. Евсей, глядя на эти приготовления, только головой качал, но под руку не бубнил.

Оставалось главное: понять, чем нащупать свинец в глубине. Обычный железный щуп Фогеля в слепой ране, где пуля не вышла наружу, стучит о кость и о пулю совершенно одинаково, по звуку и на ощупь их в крови не различишь.

Тут мне и пригодилась хитрость старых хирургов, о которой нам когда-то рассказывали в институте. Обожженная белая глина без гладкой глазури о твердую кость не пачкается и остается белой, а вот мягкий свинец оставляет на шершавой глине четкую темно-серую полосу, точно грифель карандаша.

Белая глиняная трубка нашлась у лежащего за печью Прохора — Тимоха принес ее по первому слову. Я аккуратно отломил от нее длинный тонкий чубук, через который тянут дым, обточил острый скол на мокром камне, чтобы не поцарапать мясо, и тоже прокипятил в горшке.

Раненому драгуну дали выпить добрую кружку хлебного вина. Наркоза это, конечно, не заменит, но хоть немного притупит боль, а терпеть ему сейчас предстояло крепко.

Гришка встал в изголовье и крепко прижал плечи драгуна к лавке своими тяжелыми ладонями. Тимоха разложил вываренный инструмент на чистом холсте и замер под рукой.

— Евсей, — скомандовал я. — Бери его за голень и держи ногу согнутой в колене и в бедре. Вот так, под углом, будто он в седле сидит.

— Так я ж не конюх, Василий, — растерянно пробормотал старик, но ногу обхватил надежно. — Может, ну его от греха? Батюшка Генрих пилой бы за четверть часа отмахнул, и вся недолга.

— Пилой за четверть часа, а на погост через три дня. Держи крепко и не отпускай, как бы ни дергался.

Я осторожно ввел белый глиняный чубук в раневой ход. Драгун глухо застонал и рванулся, но Гришка навалился ему на плечи всем весом.

Глубоко внутри кончик трубки уперся во что-то твердое. Я покрутил чубук, вынул и поднес к свету — глина осталась белоснежной.

— Кость, — сказал я. — Ищем рядом.

Во второй раз я направил чубук чуть выше и вбок. Снова плотный упор. Потер кончиком, вытащил на свет — и на белом кончике осталась жирная серая черта.

— Свинец, — выдохнул я. — Вот она где сидит.

Тимоха с круглыми глазами вытянул шею, разглядывая серую метку.

Но узкий раневой канал не пускал губки щипцов Келлера, и вход требовалось немного рассечь. Я взял подточенный ланцет и повел разрез строго вдоль бедра, по ходу мышечных волокон: если резать вдоль волокон, а не поперек, мышца легко раздвигается и почти не кровит. Дальше я осторожно развел ткани в глубине пальцем.

Драгун страшно, хрипло закричал и выгнулся дугой. Гришка удерживал его молча, только тяжело сопел сквозь стиснутые зубы.

И в этот миг из глубины раны прямо мне на пальцы толчками ударила алая кровь.

— Палец сюда! — крикнул я Евсею. — Прижми в глубине и держи!

Евсей охнул, но не мешкая вдавил палец туда, куда я указал. Алая струя тут же ослабла.

Задело боковую веточку артерии — не главную, но и через такую человек истечет кровью за считанные минуты. Зажимов, чтобы перехватить сосуд, у меня не было. Я взял иглу с вдетым конским волосом, на ощупь подхватил стежком мышечную ткань прямо вокруг бьющего сосуда и туго стянул волос двойным узлом в три перехлеста.

— Отпускай палец, Евсей. Потихоньку.

Старик осторожно убрал руку. Кровотечение прекратилось.

— Щипцы, — протянул я ладонь Тимохе.

Мальчишка вложил инструмент мне в руку. Я ввел стальные губки по расчищенному ходу до упора в свинец и сжал рукояти, но скользкая от крови пуля вывернулась и ушла чуть глубже.

— Ох ты ж, Господи… — прошептал побелевший Евсей. — Василий…

— Ногу держи, не шатай!

Мягкий свинец под зубьями сминался и выскальзывал. Во второй раз я развел щипцы шире и захватил пулю за самый край, всей плоскостью губок. Теперь они держали крепко. Плавно, раскачивая из стороны в сторону, я потянул инструмент на себя — и сплющенная, иззубренная о кость свинцовая бляшка глухо звякнула о дно подставленной миски.

— Все, Василий? — с надеждой выдохнул Евсей.

— Погоди. Еще сукно.

Прелый клочок ткани сидел в самом конце слепого кармана за пулей. Я подцепил его щипцами, вытянул наружу, сполоснул в воде, расправил на углу клеенки и приложил к пробитой дыре на поле кафтана.

— Одного края не хватает, — нахмурился я. — Значит, оторвался и остался внутри.

— Да неужто из-за нитки какой сызнова в рану лезть? — не выдержал старик.

— Оставишь внутри хоть нитку грязного сукна — рана снова загниет, и вся наша работа пойдет прахом.

Я еще раз завел щипцы на самое дно канала и выудил оттуда последний ошметок серых шерстяных ниток. Теперь кусок на клеенке закрыл дыру в кафтане целиком.

Тщательно промыв полость раны теплой соленой водой и хлебным вином, зашивать ее наглухо я не стал: гнойной ране необходим свободный отток. Вместо этого я сложил узкую полоску вываренного холста и заложил одним концом в глубину раны, чтобы по ней гной и сукровица выходили наружу. Сверху прикрыл рану пушистой подушечкой из сухого болотного мха Марты и нетуго перебинтовал бедро. Под голень Евсей подсунул свернутый тулуп, чтобы нога лежала чуть выше.

Драгун на лавке давно обмяк и провалился в тяжелое забытье. Я снова проверил пульс на стопе — бился часто, но уверенно.

Тимоха у края лавки собирал инструмент и старательно оттирал щипцы Келлера, не поднимая головы.

— Молодец, Тимоха, хорошо подавал, — тепло сказал я ему. — Без тебя бы мы так споро не управились.

Мальчишка шмыгнул носом и принялся тереть сталь с удвоенным усердием. Вынутую пулю я завернул в чистую тряпку, чтобы отнести Ивану Федоровичу.

Всю ночь и весь следующий день драгун метался в послеоперационном жару. Я отпаивал его по ложке соленой водой и настоем таволги, а повязки со мхом менял, едва они тяжелели от сукровицы. Когда меня самого начинало клонить в сон прямо на чурбаке, у изголовья садились Евсей или Тимоха.

Утром, как и предсказывал Келлер, в дверях сарая появился Фогель. Голландец постоял над санями драгуна, холодно оглядел чистую повязку, сквозь которую не проступило ни капли крови, и молча вышел. О чем он при этом думал, по его лицу понять было нельзя.

А к вечеру жар наконец спал. Драгун так сильно пропотел, что рубаху под ним пришлось менять дважды, и дыхание его стало глубоким и ровным.

Когда в сумерках я в очередной раз присел на край его саней со свежей кружкой взвара, он смотрел на меня совершенно чистыми, осмысленными глазами.

— Ну как ты, брат? Отпустило маленько?

— Живой вроде… — голос у него вышел сиплый, треснувший. — Нога-то… на месте?

— На месте твоя нога, никто ее не тронул. Сам глянь.

Я приподнял край рогожи. Драгун долго и недоверчиво смотрел на перевязанное бедро, осторожно пошевелил пальцами стопы и шумно выдохнул. С минуту он лежал молча, глядя в темные балки потолка и явно собирая в голове то, что с ним стряслось, а затем медленно перевел тяжелый, внимательный взгляд на мое лицо. Голова у него работала уже ясно.