Она помолчала пару секунд, прикидывая мои слова.

— Допустим, необычно. Ладно, нож я уберу, только без глупостей у меня.

Лезвие наконец исчезло от моего горла. Глаза понемногу привыкли к сумраку, и я разглядел хозяйку. Было ей лет сорок пять, ростом едва мне по плечо, узколицая, с тяжелыми бровями и седой прядью, выбившейся из-под темного платка. В пальцах она сжимала короткий кривой нож, каким обычно режут корни и травы.

— Ну и что понадобилось лекарю в моей избе? — хмуро буркнула она.

— У нас в лазарете солдат на днях чуть не помер от белены. Торговец на Низком рынке продавал ее как средство от всех болезней. Сейчас этого торговца ведут под караул, а он сразу указал на твой двор. Сказал, что травы берет здесь.

Женщина презрительно прищурилась.

— Тоже мне, нашел на кого кивать! Помню его. Прибегал ко мне этот плут на днях, за щеку держался, жаловался, что зуб гнилой спать не дает. Ну я ему белены и отсыпала, все как положено. Ее ведь курить надо: бросить щепотку на угли и дым во рту подержать, тогда зубная боль и утихнет. А то, что этот дурень на рынке велел ее горстями жевать от всех хворей — так то его грех, а не мой.

Я внимательно посмотрел на нее. Про дым от зубной боли вчера говорил и Прохор — в здешнее время гнилые зубы действительно так окуривали. С дымом яда в организм попадает совсем немного, да и действует он прямо на больное место. Выходит, женщина какими-никакими знаниями, а обладала.

— Спорить не буду, способ известный. Только на больной зуб хватит и щепотки, а у него на лотке целый мешочек лежал. Значит, брал он у тебя не на один раз.

— Брал он у меня за гроши всякий сор да обрезки, но так на то он и перекупщик рыночный. Заплатил за мешочек семени, я и отсыпала, мне за ним по базару с указкой не бегать. — Она качнула ножом перед моим носом. — К примеру, этот нож мне кузнец выковал. Если я тебя сейчас им пырну, ты что, с кузнеца спрашивать пойдешь?

— С кузнеца, быть может, не спрошу. Но и кузнец малому ребенку или дураку нож в руки не даст.

Впрочем, развивать этот спор дальше смысла не было — не за этим я тащился через полгорода по грязи. Подняв голову, я увидел под потолком на жердях десятки тугих сухих связок. По запаху я сразу узнал ту же мяту, шалфей и… что-то еще. Тут был целый набор! После пустых аптечных лавок Верхнего города со слов Келлера и прелой трухи на рынке подобная картина казалась настоящим кладом.

— Я смотрю запас у тебя здесь немалый, — перешел я к делу. — Помимо белены что еще держишь? Таволга, липа найдутся?

— Все найдется, — она недобро усмехнулась и скрестила руки на груди. — Только тебе, служивый, я и сухого листа не продам. Вчера ваши явились, весь забор мне на дрова разломали, да еще и сына чуть до смерти не забили. И ты думаешь, я вам после такого травы продавать стану? Даже не надейся.

— Слушай, я к тебе не грабить пришел, я деньгами плачу. А заборы ломать у нас запрещено, на то строгий указ есть. Ты хоть запомнила, кто приходил?

— Как же, доложились они мне! Десяток мужиков с топорами, и каждый орет, что им греться нечем. — Марта кивнула на входную дверь. — Ступай во двор да почитай свой указ пням обрубленным, может, обратно вырастут.

Ответить на это было нечего, оправдываться за чужих мародеров я не мог. Но и уходить с пустыми руками было нельзя — в сарае у меня горел в тифу Осип, и без трав мне людей не вытянуть.

Тупиковый разговор внезапно прервал глухой кашель за дощатой перегородкой у печи. Я сразу повернул голову на звук, а Марта нервно покосилась в ту же сторону.

Кашель мне категорически не понравился. Кашляли коротко, сухо, и звук тут же обрывался со стоном, словно человек боялся лишний раз шевельнуть грудью и вдохнуть глубже. На обычную простуду это совсем не походило.

— Сын твой там лежит? — прямо спросил я.

— Тебе какая забота? — огрызнулась Марта, но голос ее дрогнул.

— Я же лекарь. Пусти взглянуть, может, помогу чем.

— Нечем там помогать. Я утром водила к своему Ясю соседа-знахаря. Тот поглядел и сказал, что просто ушиб. Отлежится парень в тепле, и все само пройдет.

— Осмотр одного знахаря — это хорошо, но второй взгляд лишним не будет, — спокойно сказал я. — Денег я с тебя не возьму. Если там и правда простой ушиб — подтвержу слова твоего соседа, и будешь спать спокойно. А если знахарь ошибся, парню это может стоить жизни. Чем ты рискуешь, если я просто его посмотрю?

Марта явно хотела отказать, но за перегородкой снова глухо и надрывно кашлянули, и она сдалась.

— Ладно, гляди. Только задумаешь худое — живым со двора не выйдешь, белена тебе сказкой покажется.

Она сунула нож за пояс и пошла за перегородку. Я потрогал пальцем царапину на шее, вытер выступившую каплю крови и шагнул следом.

За перегородкой на широкой лавке полусидел худой парнишка лет четырнадцати. Он крепко прижимал правый локоть к боку и дышал часто, мелко, одними верхушками легких. Когда мы вошли, он только настороженно скосил на меня глаза.

— Ясь, значит? — мягко спросил я.

— Ясь он, — ответила за сына Марта. — Ты его разговорами не томи, ему каждое слово болью отдает.

— Всего один вопрос, Ясь. Когда тебя ударили и куда?

Мальчишка облизнул сухие губы и заговорил короткими урывками, между вдохами:

— Вчера… Забор они ломали, я выбежал… Один с топором замахнулся, я воздуха набрал крикнуть, а другой мне прикладом в грудь. И сапогом в бок, когда упал.

Губы у него были бледными, но еще не синими. Я осторожно приподнял на нем рубаху: справа на ребрах расплылся огромный темный кровоподтек. Я бережно прощупал пальцами каждое ребро. Ясь зашипел сквозь зубы, но кости под пальцами не гуляли и не хрустели, перелома не было.

Тогда я приложил палец левой руки к его груди и постучал по нему согнутым пальцем правой — самый простой врачебный прием, чтобы по звуку понять, что творится внутри грудной клетки. Слева, над здоровым легким, звук шел обычный, ясный. А вот справа зазвучало звонко и гулко, будто я стучал по пустой деревянной бочке. Я приложил ухо к больному боку — дыхание там слышалось еле-еле.

Все понятно. Удар прикладом пришелся ровно в тот миг, когда пацан набрал полную грудь воздуха для крика: от резкого сдавления легкое внутри слегка надорвалось даже при целых ребрах, и часть воздуха вышла в грудную полость, поджав легкое сбоку. Пока разрыв маленький, с этим живут — за несколько дней воздух рассосется сам, нужно только лежать без движения. Выходит, соседский знахарь со своим советом отлежаться почти угадал.

— Кости целы, — успокоил я парня, опуская рубаху. — Но от удара на вдохе внутри немного надорвалось легкое. Лежи ровно и не вздумай вставать, пока я не вернусь, иначе разойдется сильнее. Сейчас руки у печки согрею и спину тебе послушаю.

Я шагнул к печи, и тут за спиной скрипнули доски лавки. То ли мальчишке не хотелось, чтобы его ворочал чужой человек, то ли решил сам повернуться, но Ясь вдруг уперся локтем в лавку и рывком подался вперед.

— Лежать! — крикнул я, оборачиваясь, но было поздно.

Парня скрутил резкий приступ кашля. На втором толчке он коротко вскрикнул, схватился за правый бок и повалился обратно на тряпье.

Кашель оборвался, а Ясь вдруг начал задыхаться. Он судорожно хватал ртом воздух и никак не мог сделать вдох. Я подскочил к лавке, уложил его и увидел, как прямо на глазах синеют его губы, а на шее набухают вены толщиной с палец. Левая половина груди ходила ходуном, а правая застыла на месте.

— Мама… дышать не могу… — прошелестел он синими губами.

Я провел ладонью по его шее и ключице: кожа под пальцами странно захрустела, словно под нее набили сухого снега. Воздух из груди уже пошел под кожу. Марта сзади вцепилась мне в плечо и со всей силы рванула от лавки:

— Что ты с ним сделал⁈ Он же дышал, пока ты не пришел! Вчера его били, а сегодня ты добиваешь⁈

Я даже не обернулся, только жестко сбросил ее руку со своего плеча:

— Судить потом будешь. Не дашь работать, к утру сына хоронить станешь.