— Да, конечно, Иван Федорович, — послушно кивнул я, мысленно обрадовавшись тому, что немец либо не обратил на это внимания, либо не стал его заострять. Хотя я сомневался, что он мог просто так пропустить это мимо глаз.

Чтобы и дальше не заострять внимание на произошедшем, я решил сменить тему.

— Иван Федорович, а что там с травами? У меня весь сарай кашляет, и некоторые горят. После этой оттепели одежда толком не просыхает. У нас только-только люди пошли на поправку, а сейчас болезнь всех сожрет за несколько дней. Как быть-то?

Келлер опять отложил перо и потер воспаленные веки. Потом он кивнул на мокрый кафтан, висевший на гвозде.

— Ничего у меня не вышло, Вассили. Я с самого утра ходил по Верхнему городу со своими ефимками и обошел все тамошние аптечные лавки. Да только никакого результата.

— А что же там случилось, неужто аптекари цену задрали?

— Да если бы! — в сердцах выругался Келлер. — Деньги-то у нас есть, Вассили, да только что с них толку? Один аптекарь мне дверь не открыл, хотя я был уверен, что он внутри отсиживается. Другой поклялся всеми святыми, что у него еще с осени все запасы кончились. А иезуиты вообще упрятались где-то в глубине лавки и выслали ко мне ученика, и тот разве что руками разводил, пытаясь от меня отвязаться.

— Что, прямо у всех пусто? — удивился я. — Аптекари ж с этих трав жить должны.

— Я о том же и думаю, — согласился Келлер. — Либо у них и правда ничего нет, потому что армия могла все запасы опустошить, и в таком случае мы все здесь перемрем в ближайшие недели. Либо у них какая-то сделка с Хендриком, чему я совершенно не удивлюсь. — Он брезгливо поморщился. — Склады у них, может, и пустые, только глаза при этом больно подозрительно сытые.

— Но не можем же мы вообще без лекарств остаться? — Я отложил перо. — Может, тогда обратиться напрямую в штаб дивизии?

— В штаб рапорт пойдет через того же Хендрика, — Келлер невесело усмехнулся, — а он отвечает за все обозы. Вряд ли он подпишет жалобу на самого себя.

Немец замолчал, глядя на пламя свечи.

— Если в ближайшее время к нам никакой обоз не придет, то дело у нас совсем худо. Сейчас как раз распутица, а того и гляди армия снова тронется, и тогда мы останемся сами по себе, без каких-либо припасов. Найти бы, конечно, у кого купить, да только у кого?

Я расстегнул сумку, достал тряпку и положил ее на стол поверх своего листа.

— Вы гляньте, Иван Федорович.

Он развернул тряпку и поднес щепотку семян к самому носу. Потом растер одно между пальцами и помрачнел.

— Белена, причем неплохая. Откуда она у тебя вдруг появилась?

— Ею отравился солдат, которого люди Фогеля ночью скинули у ворот. Ему на Низком рынке продали семена белены как средство от всех болезней и велели жевать. При нем еще один брал.

— Какой-то очередной шарлатан, что ли? — поморщился Келлер. — Жив еще твой солдат?

— Жив, и более-менее нормально все с ним. — Я подвинул тряпку ближе к нему. — Но я к чему это, Иван Федорович. У этого продавца еще какие-то кучки трав были. Может, мы тогда раз уж у него их и одолжим?

— Что ты имеешь в виду, Вассили? — Келлер поднял на меня глаза.

— А то и имею. Это что же получается, кто-то прямо у нас под воротами травит наших солдат. Мы здесь за их жизнь боремся, а кто-то смеет нам мешать. Так разве мы не будем в своем праве, если заберем у него лекарства и направим их на благое дело?

— Ты предлагаешь, получается, его арестовать и забрать у него все травы? — медленно произнес немец.

— Если это реально шарлатан, то мы так только жизни спасем. А если не подтвердится, то сможем у него выкупить. Либо он дурак, либо шарлатан. В одном случае мы заберем у него на благо армии, а в другом заплатим. Всяко лучше.

Немец откинулся на скамье и скрестил руки.

— Гут. Ты, значит, пойдешь на Низкий рынок. Один, в шведском плаще, и будешь отнимать товар у местных. Половина тамошних торговцев темные рвачи, я тебе уже говорил. Они тебя прибьют за углом и спустят в Свислочь.

— Я не грабить иду. Отравлен государев солдат, значит, это дело лазарета.

— А про суд за травы мимо Аптекарского приказа ты подумал, умник? — Он свел брови. — Хендрик только и ждет такого случая.

— Подумал, Иван Федорович. Вот только судят за покупку, а я-то пойду не покупать, а восстанавливать справедливость.

Он долго смотрел на меня и вдруг коротко хмыкнул.

— И в кого ты только такой? Ну и хитер же ты, Вассили. — Келлер одобрительно кивнул, но тут же покачал головой. — Только так не делается. Мы с тобой лекари, и ни хватать людей, ни отбирать у них товар нам никто права не давал. Донесут на тебя, и отвечать будешь ты, а не этот шарлатан.

— Так что же нам, сидеть и ждать, пока он еще десяток потравит?

— Сидеть тебя никто не просит. — Он притянул к себе чистый лист и обмакнул перо. — Отравлен государев солдат, а это уже дело не лекарское, а приказное. И жалоба тут не на Хендрика, так что он мне не помеха. При штабе дивизии сидит дьяк Преображенского приказа, вот с ним я и договорюсь. Он даст бумагу, а по ней нам выделят людей. Ты их проведешь, потому что знаешь, что там искать. Проверишь, шарлатан ли это. Если он и в самом деле торгует всякой дрянью и травит людей, солдаты арестуют его именем приказа, а его запасы мы конфискуем в пользу госпиталя.

Проще говоря, экспроприируем, как перевел я про себя.

— Как дьяк подпишет, за людьми я могу сходить к капралу, который сегодня троих солдат у меня из сарая забрал. Думаю, на утро-то он нам двойку сможет дать. Разве что бумагу о рыжем я ему еще должен отдать.

— И когда ты только успеваешь капралами обрастать? — проворчал немец, уже выводя первую строку.

Обе бумаги, о рыжем и доклад дьяку об отравлении, он написал быстро, присыпал песком и приложил печать. Потом Келлер нагнулся к дорожному сундуку, повозился там и бросил на стол небольшой кошель. Внутри глухо звякнуло.

— Это мои, на честную закупку. Найдешь честного, так бери за деньги и с распиской. Пусть никто потом не скажет, что мы грабим город. Бери таволгу, липовый цвет, кору ивы, сколько дадут. А за шарлатаном пойдешь, когда я договорюсь с дьяком. Иди тогда, Вассили, и как дадут бумагу и людей, расследуй этого продавца.

Я оставил ему тряпку с семенами для доклада, забрал бумагу о рыжем и кошель и встал. Я потянул было к себе и лист с упражнением, но Келлер прижал его пальцем. Завиток на нем чернел в самой середине строки.

— Перепишешь завтра, как вернешься, — сказал он, не поднимая головы. — И эти свои завитки, Вассили, при писаре не выводи.

К вечеру Келлер вернулся от дьяка с бумагой за приказной печатью. С ней я и сходил к капралу, и он, услышав цель нашего задания, с радостью пообещал выделить мне двух солдат. Поэтому на рассвете следующего дня у ворот стояли уже двое солдат с фузеями. Старший, дядька с обвисшими усами, оглядел мой плащ и сразу спросил:

— Кого хоть вязать идем, милок? Капрал сказал, дело государево, а какое, толком и не сказал.

— Торговца будем брать на Низком рынке, и бумага от дьяка на то у меня есть. Он у нас солдатам отраву продает.

— Это дело непорядочное, — ответил Никитка, тот самый, что расписывался первым на доске. — За такое дело прощать никак не можно.

Вскоре мы уже брели вдоль стен, потому что посреди улиц стояла талая вода. Мостовых здесь не было, и вода подступала к самым порогам, а через глубокие места были брошены доски. Заборов не осталось вовсе, только торчали ряды свежих пней.

Женщина с ведром, как увидела фузеи, так сразу же свернула за угол. Мужик в дверях тоже отвел глаза и начал очень внимательно чистить сапог.

Поплутав какое-то время, мы в итоге вышли на нужный нам участок. Голос торговца я услышал раньше, чем увидел его самого. Рынок у моста оказался десятком полупустых лотков, и торговец заливался над ними на всю площадь.

— От зубов, от живота, от лихорадки! Семя заморское, ученым лекарям возят, а мне по дружбе уступили! Пожуешь, служивый, и как рукой снимет!