К полуночи у меня ломило спину, и пальцы перестали слушаться. Вонь я давно уже не замечал. Гришка ходил за мной хвостом и все делал без лишних слов.

Тяжелых я перетащил поближе к печи, и тех, кто мог сидеть, сдвинул к стенам. До настоящего порядка было еще далеко. Но теперь между рядами можно было пройти, не наступая на чужие руки.

Под утро ворота скрипнули. Вернулся старший, Евсей, а с ним Захар, оба заспанные, со следами соломы на щеках. Они так и остановились на пороге.

Мы с Гришкой как раз поили по рядам дизентерийных.

Евсей постоял и почесал в затылке. Потом он молча взял у меня из рук кружку. Захар пошел выносить ведро, до которого мы с Гришкой не успели дойти.

— Ложись, Василий, — буркнул Евсей, не глядя на меня. — Дальше мы сами.

Спорить я не стал и сел на лавку у печи. Я привалился к стене и, кажется, уснул раньше, чем закрыл глаза.

Весь следующий день мы наводили в сарае порядок.

Служители выспались по очереди, и вид у них стал совсем другой. Меня теперь слушались, хоть и ворчали по старой привычке.

Начал я с того, что велел распахнуть ворота настежь. Больные сразу закутались кто во что и подняли крик.

— Застудить нас вздумал, ученик⁈ — прохрипел кто-то от стены.

— Дух тут тяжелый, братцы, в нем хворь и сидит, — ответил я. — Проветрим немного и закроем, а холод печка выгонит.

Евсей покачал головой, но ворота держал, пока я не махнул.

Потом я позвал на подмогу двоих возниц из нашего обоза. Сани их еще стояли при лазарете, и сами мужики маялись без дела. Вместе с ними мы разнесли больных по сараю. Дизентерийных сложили в одну половину, горячечных в другую.

Между половинами натянули веревку и повесили на нее рогожи с наших саней. Вышел полог от стены до стены. Служителям я велел без нужды на чужую половину не ходить. А если уж пошел, то руки после каждого больного тереть золой из печи.

— Это еще зачем, Василий? Мы и так с ног валимся, — не понял Фрол.

— Хворь на руках носят, вот зачем. С одной половины на другую ее и перетащишь.

Фрол недоверчиво поглядел на свои ладони, но спорить не стал.

Без бирок здесь было не обойтись, и за ними я пошел к Бурому. Лежал он теперь на участке Келлера, в одном из дальних сараев у реки. Увидев меня, Бурый приподнялся на локте.

— Брат! А я уж думал, ты нас совсем забыл.

— Дело у меня к тебе, Бурый. Бирок надо много, на восемь десятков человек.

— Да хоть на сотню! — обрадовался он. — Наконец-то дело, а то лежу тут, бока пролежал.

Топорик и обрезки досок ему принес Кузьма. До вечера Бурый настрогал целую кучу дощечек. В каждой я велел провертеть дырку под шнурок.

Зарубки в сарае значили уже не то, что в дороге. Одна говорила, что человеку полегче, две, что надо приглядывать, а три, что совсем плох. К каждой бирке Гришка привязал шнурок, надерганный из старой мешковины. Напоили человека, завязали на шнурке узелок. Покормили, завязали двойной.

— А это на что? — Евсей повертел бирку в пальцах.

— А на то, чтобы ты с одного взгляда видел, кого не поили, — ответил я. — Тут восемь десятков человек, всех в голове не удержишь.

Евсей хмыкнул и пересчитал узелки на ближнем больном. У соседа шнурок висел пустой, и старший сам пошел за водой.

Соломы на весь сарай я выпросил у Келлера.

— Соломы дам, Вассили, — сказал немец. — Но запасов у нас немного, так что больше я тебе выдать ничего не смогу.

Старую гнилую солому мы выгребли и сожгли на огороде. Пол выскоблили лопатой до самых досок. У ворот сбили наледь от помоев, которую тут намораживали всю зиму.

Ко второй половине дня сарай снаружи оставался таким же кособоким, но внутри можно было хотя бы дышать.

А потом снова похолодало. Ветер с реки задувал в щели, и печь перестала справляться. Больные под тряпьем начали дрожать, и даже у меня мерзли руки.

Евсей подбросил в печь полено. Дров у печи оставалось на одну охапку.

— Опять кончаются, до утра, поди, не хватит, — буркнул он.

— Как это опять? — не понял я. — Неужто у вас каждую ночь так?

— А то как же, — Евсей вытянул ноги к печи. — Тут армия на всю округу стоит, и каждому полку топливо нужно, землянки греть. Знал бы ты, сколько саней с дровосеками кругом ходит. Вокруг лагеря уже давно все вырубили.

— А в городе дров нельзя достать?

— В городе начальство указ дало, чтобы у здешних заборы да стены не разбирали. Говорят, до того дошло, что кресты с погоста на дрова таскали.

Я посмотрел на больных. Горячечные и так горели в жару. Дизентерийные потеряли столько воды, что согреться сами уже не могли. Протянись так еще несколько дней, и от холода у нас начнут умирать.

— А Фогель? — спросил я. — Разве не он должен нас всем снабжать?

— Ха! — Евсей даже рассмеялся, хотя и невесело. — У Фогеля выпросишь, как же. Скряга он, копейки не даст.

— А я все-таки попробую.

Я запахнул шведский плащ и вышел на мороз. Сперва я пошел к Келлеру, без его слова к штаб-лекарю идти не хотелось. На участке немца меня встретил Кузьма.

— Нету его, Васька, — развел руками Кузьма. — В город ушел, к начальству какому-то. А когда воротится, не сказал.

— Как вы тут без меня управляетесь?

— Тяжело. Больных полно, и все везут и везут. — Кузьма понизил голос. — Справляемся только благодаря Ивану Федоровичу. Даже Прохор ничего не портит, некогда ему. Бегает весь день как собака, язык на плече.

Ждать Келлера я не мог, дрова нужны были сейчас, и я пошел к Фогелю.

Изба Фогеля стояла за сараями, и окна у нее светились. Денщик у крыльца поглядел на меня с подозрением, но пустил.

Внутри было жарко натоплено, и с мороза у меня сразу защипало щеки. Фогель сидел у печи на скамеечке и кормил с серебряного блюда борзую. Высокая, поджарая, белая с рыжими пятнами, она растянулась на мягкой лежанке.

— Ешь, моя хорошая. Лапку я тебе рейнским промыл, к утру и хромать перестанешь, — приговаривал он.

У борзой на одной лапе белела чистая полотняная повязка.

Тут Фогель заметил меня. Лицо у него на миг переменилось, но тут же снова стало радушным.

— А, Василий, верно? — Он поднялся и вытер пальцы платком. — Проходи, проходи. Холодно, должно быть, на улице. Здесь у меня тепло.

Изба была убрана по-барски, с ковром на полу и восковыми свечами вместо лучины.

Фогель кивнул мне на стул и налил из кувшина у печи кружку горячего питья.

— Выпей взвару, Василий. Травы сам подбирал, от простуды в самый раз.

Взвар пах мятой и медом. С первого глотка у меня по груди разлилось тепло. Я подумал о больных в сарае, которым и простой кипяток сегодня не достанется.

— Так зачем ты ко мне пожаловал? — спросил Фогель и опустился в кресло.

— Господин Фогель, в сарае дрова кончаются. До утра не хватит, а ночь морозная. Больные замерзнут.

Фогель участливо покачал головой и вздохнул.

— Ах, беда, беда. Понимаешь, Василий, я бы рад помочь, да не могу.

— Отчего же не можете, господин Фогель?

— А где же я тебе их возьму? Обоз, что к нам приписан, так и не дошел. Денег купить новые у меня нет. Воровать тоже нельзя, армия спросит. — Он помолчал и улыбнулся. — Да и будь у меня дрова, тебе бы я их все равно не дал.

Я поставил кружку на стол и обвел избу взглядом. Печь пылала так, что жар доставал до самого порога. У стены высилась поленница березовых дров. Денег у него нет, а собаке лапу он моет рейнским. Тут и дурак бы понял, что голландец врет мне в глаза.

— Позвольте узнать, почему же?

— Видишь ли, есть такое ученое мнение. Не знаю, поймешь ли ты. — Фогель сложил пальцы домиком. — Тело человеческое есть машина, вроде часов. Чтобы она работала, ее надо смазывать и чистить. Но если какое колесико в ней заржавело, его хоть сколько смазывай, толку не будет. Только всю машину испортит. Его выбрасывают и ставят новое. Так и дешевле, и машина дальше идет.

Ржавыми колесиками в его машине, видать, были те самые больные из моего сарая, все восемь десятков.