— Васька, — ответил я. — При госпитале.

— Солому получишь, Васька. Утром пригоним к вашим избам. Мешок сухарей дам, для твоих лежачих. Одежи лишней у нас нет, сам видишь, в чем ходим, а попоны старые найдем, укрыть.

Мешок сухарей мне вынесли тут же, и я взвалил его на плечо. Молодой с плетью проводил меня до ограждения и там, не глядя, сунул мне в руку кусок вяленого мяса.

— На дорогу, — буркнул он и ушел к костру раньше, чем я успел ответить.

Обратно я шел в темноте, и тулуп Кузьмы казался теплее, чем по дороге сюда. До отхода оставалась ночь, и впервые за день у меня было, с чем ее встретить.

Солому казаки пригнали на рассвете, когда обоз только начинал собираться. Сани были набиты доверху, и сверху на одних лежало сено, а на других, против всякого вчерашнего «одежи у нас нет», пара овчинных тулупов и ворох старых попон.

Молодой казак, тот самый, что вчера грозил мне плетью, спрыгнул с саней и подошел первым. Смотрел он при этом в сторону.

— Извиняй, служивый, — выговорил он. — За старшого я переживал. Вот и сказал сгоряча, чего не следовало.

— Да я все понимаю, — ответил я. — Не в обиде. Одно дело делаем.

— И вправду. — Казак повеселел и хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял. — Как шведа прогоним, а ты мимо нашей станицы будешь проезжать, захаживай. Приючу, угощу, в баньку свожу.

Про станицу я пообещал. Где она и доживу ли я до нее, загадывать, правда, было рано.

Аксинья вышла из бани на шум, увидела сани и так и встала с мокрой рубахой в руках.

— Это что такое? — спросила она.

— Помощь, — ответил я. — Она приходит к тем, кто ищет. Я же обещал, что найду.

— Ну ты, дружок, и пробивной, — покачала головой Аксинья и пошла обратно, но у двери обернулась и посмотрела на сани еще раз.

Кузьма выбежал следом, и мы вдвоем принялись разбирать добро. Казаки помогали, перекидывая солому к нам в обоз. Розвальни им предстояло гнать обратно порожними, так что с отъездом они не торопились.

Сухари пошли в паек, теперь лежачие хотя бы в дороге будут сыты. Бурый, получив свой, сперва понюхал его, потом постучал им о колено и только после этого откусил.

— Казачий, — определил он со знанием дела. — Ржаной. Сухарь, брат, солдату дороже жалованья. Жалованье еще когда дадут, а сухарь вот он.

Митяй со своей соломы потребовал два, потому что он лежачий и ему положено, и Кузьма, ворча, выдал второй. Девки Аксиньи тем временем носили солому охапками и стелили в сани, а сама Аксинья стояла у бани и считала охапки, шевеля губами. Тулупы я отложил для самых слабых, на случай если мороз ударит сильнее, попоны пошли под лежачих поверх соломы, а солому мы растрясли по саням так, чтобы ни одна доска не осталась голой. За работой я заметил, что Прохор стоит у соседней избы и смотрит на нас, но внимания на него не обратил. Зря.

Через час, когда обоз был почти собран и оставалось только грузить лежачих, Прохор вернулся. На этот раз не один. За ним шел суровый полноватый мужчина в мундире, гладко выбритый, а следом двое солдат с фузеями.

— Петр Сергеевич, вы поглядите на него! — Прохор ткнул в меня пальцем еще издали. — Даже не скрывается! Украл казенное имущество и не прячет!

Я огляделся, не понимая, о ком речь.

— Кто украл?

— Конечно ж ты! Кто же еще? — Прохор аж задохнулся. — Откуда ты мог столько добыть? У нас в деревне нехватка всего и вся, а ты вдруг и солому нашел, и сухари. Не из воздуха же! Либо украл, либо с кем в сговоре. А с кем, это еще разобрать надо. Уж не со шведом ли?

Последнее он сказал тише, но так, чтобы услышали все.

Молодой казак, как раз тащивший к нам последнюю охапку, при этих словах переглянулся с товарищами. Солому он швырнул обратно в свои розвальни, коротко свистнул, и казаки попрыгали следом. Через минуту они уже скрипели полозьями в конце улицы, и молодой ни разу не обернулся.

«Вот же паскуда», подумал я, глядя ему вслед. Одно слово сказать, и никакого разбирательства бы не было. Так нет, укатил, едва запахло допросом. Хорош друг, нечего сказать, а еще в баньку звал.

Мужчина в мундире, по-здешнему провиантмейстер, а по-моему интендант, смотрел на меня с подозрением.

Понял я его быстро. На кражу ему было плевать, а вот недостача в ведомостях у него наверняка имелась, и сани ничьего добра, которые можно записать найденным казенным, пришлись бы очень кстати. Прохор к тому же сказал слово «швед», а мимо такого слова не пройдет ни один начальник.

— И вправду, — проговорил он. — Запасы у нас пусты, все расписано. Чтобы я такое выдавал, не помню.

— Вот! — Прохор повернулся к солдатам. — Вяжите его! Припас конфисковать, а его на допрос. Тут разбирательство нужно, не иначе.

Солдаты шагнули ко мне, и я понял, что шутки кончились.

— Не крал я, — проговорил я, стараясь держать голос ровно. — Казаки передали. Сами привезли, только что здесь стояли.

— Казаки! — Прохор всплеснул руками. — Где ж они, твои казаки? Как ветром сдуло! Лихой народ, он поделится, как же! Им коней своих кормить нечем, а они крестьянину по доброй воле? Да ни в жизнь! Я скорее поверю, что мы со шведом друзьями станем.

— Знаю я их старшого, — хмуро добавил провиантмейстер. — Не стал бы он так растрачиваться. Так что давай-ка ты, служивый, с нами…

Договорить он не успел, потому что из избы выбежал Келлер, на ходу застегивая кафтан.

— Что здесь происходит?

— Ваш подопечный, господин лекарь, подозревается в казнокрадстве, — отчеканил провиантмейстер. — Присвоил казенное имущество.

Келлер застыл на пороге, и слов у него, похоже, не нашлось. Солдат взял меня за локоть.

И в этот самый момент из-за изб показался есаул Чекунов с десятком своих, верхом.

Рядом с ним, стремя в стремя, ехал тот самый молодой казак. Есаул спешился осторожно, на одну ногу. Правая была обмотана тряпьем поверх портянки, а сапог висел у седла. Хромал есаул заметно, но лицо у него при этом уже не каменело. Он оглядел всю картину разом.

— Что у вас здесь происходит?

— Не вмешивайся, есаул, — отрезал провиантмейстер. — У нас тут разбирательство. Вот этот крестьянин говорит, будто у тебя припасы взял.

— Так он правду говорит, — удивился Чекунов. — Он мне ногу излечил, хороший человек. Что это такое?

Провиантмейстер нахмурился, и по лицу было видно, что он уже понял, в чем дело, и теперь прикидывает, чем это дело кончить.

— Значит, подтверждаешь, что он у тебя брал?

— Подтверждаю.

— Тогда на этом вопрос исчерпан. — Провиантмейстер повернулся к Прохору, и голос у него стал холодным. — Не вижу смысла продолжать.

Солому он напоследок окинул взглядом хозяина, у которого увели свое, и отвернулся.

Солдат отпустил мой локоть. Провиантмейстер развернулся и зашагал прочь, не прощаясь, солдаты за ним, а есаул кивнул мне, вскарабкался в седло, беря правую ногу на отлет, и увел своих со двора.

Молодой казак задержался. Подъехал ко мне, свесился с седла и подмигнул.

— Ты не серчай, что я давеча сорвался с места, — сказал он вполголоса. — Мое слово для провиантмейстера, что ветер в поле. А старшого он знает, с ним спорить не станет. Пока бы я тут глотку драл, тебя б уже на допрос свели.

Он тронул коня и поскакал догонять своих. Я смотрел ему вслед, и уши у меня горели, будто их надрали. Паскудой ведь назвал, пусть и про себя. А парень, выходит, единственный тут сообразил, куда бежать. Стыдно даже теперь за свои мысли.

Келлер же был в бешенстве. Таким я его еще не видел. Он подошел к Прохору вплотную и заговорил тихо, с акцентом, который от злости стал заметнее.

— Вы вызвали провиантмейстера в мой шпиталь, герр Лобанов? С солдатами? Вы совсем забылись? Я в ваших глазах, выходит, никакой власти не имею?

Прохор побледнел.

— Да нет же, батюшка, я… я за вас же волновался! Он украдет, а потом нас всех под виселицу за измену поведут. Не ради себя, ради дела…

— Не хочу больше ничего слышать. — Келлер отвернулся от него. — Пойдете в самом конце обоза. Как перейдем на новое место, мы с вами еще поговорим.