— Раскассируем, — ответил особист. — Сколько их после боя осталось, ещё уточним, но вместе держать нельзя. Сам ведь говоришь: друг друга знают, своих командиров слушают.

Он наклонился, стряхнул пепел на мокрую землю и продолжил:

— После проверки будем распределять по нашим отрядам. Не всей ротой со своим начальством, а понемногу, к проверенным людям. Пусть служат. Только отдельного батальона из них больше не будет.

Я подался вперёд, стараясь не потревожить больную ногу. В этом был смысл. Новые люди конечно нам нужны, только принимать их придётся так, чтобы потом не пожалеть.

— Человек по десять-пятнадцать на отряд, смотря сколько там наших, — предложил я и повернулся к Тарасову. — Тебе в роты можно три-четыре десятка распределить. К своим тоже возьму. Белому десяток под присмотр Егора и Захара…

Я запнулся, вспомнив, как Белый цеплялся за мой рукав.

— Только с его ребятами сначала поговорить надо, — продолжил я. — Им сейчас не до пополнения, но если возьмутся, приглядывать будут как следует.

Рокотов кивнул:

— Не просто в списки вписать. Пусть рядом с нашими живут, на задания ходят. Там и увидим, кто чего стоит.

— За всеми не уследишь, — возразил Тарасов.

— За всеми сразу и не надо. Командиры своих людей знают, новых тоже постепенно узнают. — Рокотов поправил съехавшую с плеча одежду. — Только предупреждать надо, кого даём. Чтобы потом никто не удивлялся.

Тарасов некоторое время молчал, глядя на разложенные между нами бумаги. Затем вздохнул и потёр ладонями колени.

— Людей, конечно, не хватает. Особенно таких, кому не надо объяснять, с какого конца винтовка стреляет. Только работы с ними будет… Ох, чую, намаемся мы еще с ними.

— А кто обещал, что легко будет? — холодно спросил Лебедев.

— Никто, — буркнул Тарасов. — Добро. До утра остаются на гряде, охранение я уже выставил. На рассвете займёмся списками. Кого проверим, тех и будем отправлять небольшими группами по отрядам.

Лебедев кивнул, стряхнул пепел и подвинул к себе верхнюю солдатскую книжку. Разговор о распределении для него закончился. Теперь предстояло выяснить, кого вообще можно принимать к нам, а с кем придётся разбираться отдельно.

Рогачевский район, Дальняя гряда

20 июня 1942 года

— Рокотов, — негромко позвал Лебедев, постучав пальцем по раскрытой служебной книжке. — Возьми двоих наших, приведите этого… Как там его?

— Ковальский, Стефан, — подсказал я. — Сутулый такой, длинный.

— Вот его и приведите. Послушаем, что о своей службе расскажет.

Через несколько минут под навес ввели высокого, худощавого человека в выцветшем полицейском кителе. Он пригнулся, пропуская над головой край плащ-палатки, и остановился перед нами, зябко поджав плечи. Мокрый китель лип к телу, и Ковальский попытался оттянуть ткань от груди, затем принялся растирать ладони. Но, заметив раскрытую книжку у меня на коленях, сразу замер.

— Садись, — велел Лебедев. — Фамилия?

Тот опустился на корточки, неловко переставив длинные ноги.

— Ковальский. Стефан Ковальский.

По-русски он говорил свободно, хотя на некоторых словах польский выговор всё же проскальзывал. Я сверился с записью и кивнул особисту.

— Где служил до батальона? — спросил Лебедев.

— При комендатуре, товарищ командир. Переводил, бумаги заполнял. Потом к обозу определили, продукты получать, на кухню доставлять.

— Русский откуда так хорошо знаешь? — спросил я.

Лебедев покосился на меня, но вмешиваться не стал. Ковальский немного расправил плечи, перестал мять край кителя и положил ладони на колени.

— Сам я из-под Барановичей. Поляк, но у нас по-разному говорили. Отец ещё при царе на железной дороге работал, русский знал. Я с детства слышал. Потом в торговле служил, с людьми всякими дело имел. А при советской власти уж каждый день по-русски приходилось говорить.

— Немецкий тоже в торговле выучил? — уточнил Лебедев.

— Немного знал. С бумагами мог разобраться, объясниться. Уже при немцах лучше научился.

— Как в комендатуру попал? — продолжил особист.

Ковальский провёл ладонью под носом.

— Сначала на работы гоняли. Разгружать, убирать. Потом один немец услышал, что я и по-русски свободно говорю, и его понимаю. Подозвал, велел работникам приказ перевести. С тех пор стали оставлять при комендатуре: то с местными объясниться, то бумагу прочитать.

— А в полицию как попал? — спросил Лебедев.

— Так при комендатуре и зачислили. Сказали, будешь получать паёк. У меня жена, дети… — Он подался вперёд. — Пан майор, я на службу к ним не просился. Есть было нечего. Думал, бумаги попишу, так семью и прокормлю.

Лебедев молча посмотрел на меня. Я поднёс книжку ближе к фонарику и нашёл нужную запись.

— А вот здесь указано, что тебя прикомандировали переводчиком к группе тайной полевой полиции. Об этом почему не рассказываешь?

Ковальский облизнул губы.

— Так я и говорю, переводил. Куда пошлют, туда и шёл.

— Что переводил? — спросил я.

— Бумаги разные… Людей когда приводили, спрашивали через меня.

— На допросах, значит, присутствовал? — Я нахмурился.

Лебедев положил папиросу на край портсигара и чуть подался вперёд.

Ковальский нервно дернул пальцами.

— Присутствовал. Но я только переводчик. Не я решал, кого брать и что с ним делать.

— У кого переводил, вспомнишь? Фамилии, должности? — негромко спросил особист.

— Немцы разные были…

— Вот с тех, кого помнишь, и начнём. Потом отдельно запишем.

Я посмотрел на Лебедева. Такой переводчик мог знать немало полезного. Кого немцы искали, о каких связных расспрашивали задержанных, какие имена уже называли на допросах. Может, кто-то из наших ещё ходил по старому адресу, не подозревая, что там его ждут. Да и местных помощников полиции Ковальский наверняка видел. Не всех, конечно, но хоть кого-то мог назвать.

А если через него доносы переводили? Тогда мог запомнить и тех, кто эти доносы приносил. Не обязательно знать фамилию, иногда достаточно описать человека или вспомнить, из какой он деревни. Вполне могло оказаться, что такой помощничек и к нам ходит. Только рассчитывать, будто Ковальскому известны все немецкие осведомители, было бы глупо. Придётся вытягивать то, что действительно видел и слышал, а потом проверять. Иначе он нам сейчас кого угодно назовёт, лишь бы самому выкрутиться.

Но сначала надо было выяснить, чем он сам занимался. Про кухню рассказал охотно, а вот о допросах явно предпочёл промолчать. И теперь напряжённо следил за моими руками, словно пытался угадать, что ещё нашлось в бумагах.

Я отложил книжку и развернул сложенный лист.

— Здесь твоя фамилия, — сказал я. — Благодарность за участие в особой операции в районе Кличева. За что благодарили?

— Всех записали, кто ездил, — быстро ответил Ковальский. Слишком быстро. — Я при обозе был. Продукты привозили, боеприпасы…

— Только привозил? — уточнил я, не опуская листа.

Ковальский потёр ладонью колено.

— Ещё переводил, если требовалось. Я же вам объясняю, товарищи…

— Что за операция была? — вмешался Лебедев.

Ковальский опустил глаза на бумаги.

— Партизан искали.

— Нашли? — спросил особист.

— Не знаю. Я с обозом оставался.

— А переводить к кому ходил? — Лебедев чуть наклонился к нему, ожидая ответа.

Ковальский замолчал, едва заметно втянув голову в плечи. Я подождал, держа лист перед собой, но он больше на него не смотрел.