— Приказ получен, — ледяным тоном сказал Белый. — В огневой контакт не вступать. Выдвигаемся.

Рогачёвский район, урочище Лисьи Норы

19 июня 1942 года

Утро утонуло в серой, непроглядной хмари. Мелкий, неприятный дождь не прекращался ни на минуту, превращая лес в сырой холодный склеп.

Путь от лагеря до Лисьих Нор только на штабной картонке казался короткой прямой линией. На деле же нам предстоял нелегкий переход длиною в добрых полдня. Двигаться приходилось рваным зигзагом, часами петляя в обход бездонных торфяных окон, пробираясь через заросли мокрой осоки и гнилые протоки. Это был гиблый, выматывающий лабиринт.

Узкие, скользкие ленты редких гатей то и дело обрывались, уходя под темную торфяную воду. Настилы сменялись обманчиво твердыми островками, поросшими чахлым ельником, а затем твердь снова уходила из-под ног. Дальше приходилось брести вслепую, по колено в воде, нащупывая скрытую под водой тропу, чтобы не шагнуть в бездонную трясину.

Топь дышала тяжелой гнилью и равнодушной угрозой. Болото неохотно выплевывало на поверхность то, что когда-то успело сожрать. Пару раз у самой кромки тропы из ряски торчали остовы брошенных телег и гниющие конские туши — следы чьей-то давней попытки срезать путь через топи. А на одном из переходов, в густой осоке, мелькнули вросшие в ил тела. Омытые дождями, полуистлевшие гимнастерки и белые кости. Чьи они были — наши или немецкие, разбираться не было ни сил, ни времени. Болото пережевывало всех одинаково. Здесь каждая сотня метров давалась с боем.

Настил от затяжной мороси покрылся скользким налетом. Бревна гуляли под ногами: стоило наступить чуть мимо центра, как дерево уходило вниз, окатывая сапоги мутной водой. Идти здесь с костылем — сплошная мука. Наконечник то и дело соскальзывал с мокрого дерева или намертво застревал в щелях. Вымокли мы все до нитки. Набухшая одежда облепила тело холодным панцирем, мешая нормально двигаться. Шли молча, угрюмо глядя под ноги. Слышался только монотонный шелест дождя да тяжелые всплески воды под сапогами.

Наконец топь расступилась. Вместо скользких бревен под ногами оказалась долгожданная твердая земля, густо поросшая жесткой травой. Но болото на этом не заканчивалось — мы вышли лишь на сухой островок, за которым гать тянулась дальше, сжимаясь в узкое горлышко к самим Лисьим Норам. Мы почти пришли.

Лебедев поднял руку, останавливая колонну. Заводить людей вслепую на место новой стоянки особист явно не собирался.

— Стой. Осмотреться, — вполголоса скомандовал он. — Игнатов, бери своих, аккуратно прочешите периметр. Кравцов, проверь подступы к следующей гати. Тихо только.

Бойцы беззвучно растворились в сыром подлеске. Остальные с облегчением повалились прямиком на мокрую траву, тяжело переводя дух и разминая затекшие ноги. Но перекур вышел коротким. Не прошло и пяти минут, как из кустов вынырнул Кравцов. У самой кромки земли, где начинался следующий участок бревенчатого настила, он плавно опустился на колено и предостерегающе махнул рукой.

Лебедев мгновенно подобрался и быстро шагнул к разведчику. Мы потянулись следом.

— Что там? — тихо спросил майор.

Кравцов молча указал на размокшую почву. Следы. Дождь уже начал слизывать их контуры, превращая в оплывшие лужицы, но картина читалась ясно. Здесь прошла группа человек в пятнадцать. Шли плотно, уверенно, крадучись по самому краю островка.

Но хуже всего было другое. Рядом с рублеными вмятинами от немецких ботинок отчетливо отпечатались цепочки крупных собачьих лап.

— Егеря, — почти беззвучно, одними губами произнес подошедший Игнатов, перехватывая поудобнее автомат. — С собачками.

— И прошли совсем недавно, — так же тихо отозвался Лебедев, всматриваясь в примятую, еще не успевшую подняться траву.

— Разминулись, получается, — негромко вклинился я в разговор, разглядывая вмятины от тяжелых ботинок. — Если они на запад потянули, может, пронесло? Стороной нашу зону обошли.

— Или просто тропу вынюхивали, — хмуро бросил майор.

Он не договорил. Сзади, ломая ветки, к нам торопливо подошел радист. Грудь его ходила ходуном от быстрого шага, с козырька фуражки ручьями текла вода. Из-под полы брезентовой плащ-палатки, укрывавшей тяжелый короб рации, тянулся провод.

— Товарищ майор, — вполголоса доложил он, остановившись рядом. — Группа Белого. Срочная радиограмма.

Лебедев мгновенно подобрался.

— Давай.

Радист торопливо протянул гарнитуру. Особист плотно прижал черную чашку к уху. Даже в шаге от него, сквозь треск статических помех и монотонный шум дождя, можно было различить искаженный, напряженный голос Белого.

Я внимательно следил за Лебедевым. Видел, как еще острее стали его черты, как в тонкую белую линию сжались губы. Майор бросил короткое, рубленое слово в микрофон тангенты и вернул наушник связисту.

— Немцы, — напряженно сказал Лебедев, глядя мне прямо в глаза. — Белый только что с Костенова брода. Мышеловки там нет. Зато за батальоном идет полномасштабная облава. Жандармерия, мотоциклисты, кинологи. С воздуха ведет «Рама». А по лесу чешут егеря. Идут широким бреднем.

Я снова опустил взгляд на следы. На раздавленную сапогами траву. Дождь методично смывал отпечатки, превращая их в однородную грязную кашу, но для немецких ищеек этот след всё еще горел, как бикфордов шнур. Пазл в голове начал стремительно складываться.

— Значит, этих егерей с маршрута сняли, — медленно произнес я, кивнув на следы. — Прошли мимо нас, потому что их срочно перебросили на перехват. Стягивают туда все силы. Хотят захлопнуть капкан наверняка.

Я слишком хорошо представлял эту картину. Почти физически ощущал, как под лай овчарок и рев грузовиков с пехотой стягивается вокруг батальона стальная удавка. А здесь, на болотном островке, под монотонный шелест моросящего дождя висела лишь давящая тишина.

Я переставил костыль, подтянув ногу.

— Они их загоняют, — тихо сказал я. — С одной стороны давит облава, с другой — перекрывают пути отхода такие вот группы егерей. Батальон Тарасова сейчас оказался ровно между ними. Идет прямо в пасть.

Лебедев мрачно кивнул. Он резким движением вырвал у радиста микрофон:

— Частоту Тарасова. Живо!

Радист судорожно закрутил верньеры. Лебедев вцепился в тангенту, пытаясь вызвать наших, предупредить их о том, что они идут прямиком в расставленный капкан.

Но в ответ звучала только мертвая пустота эфира. Шипение статического электричества. Дождь барабанил по мокрой плащ-палатке Лебедева, холодными струйками стекая за воротник.

Радист виновато поднял на нас глаза.

— Не отвечают, — произнес он севшим голосом. — Только треск. Ни морзянки, ни голоса.

Я посмотрел на него. Потом на размытые, уходящие вглубь леса следы егерей. Затем перевел взгляд вперед, туда, где за пеленой тумана прятались Лисьи Норы — узкое горлышко прохода. Идеальное место, чтобы встретить сотни вооруженных перебежчиков, запереть их с двух сторон и жестко профильтровать, исключив любую немецкую подставу. Но теперь этот план летел к чертям.

Перехватив поудобнее автомат, я стряхнул с лица холодные капли.

— И что теперь, товарищ майор? — спросил я, глядя на особиста. — Нас здесь одиннадцать человек. Может, рванем по следам? Догоним егерей и ударим им в спину, пока они не закрепились. Если собьем этот заслон, сломаем хотя бы одну стенку капкана. Дадим нашим коридор для прорыва.

Лебедев тяжело молчал, вглядываясь в серую пелену дождя. Желваки на его скулах ходили ходуном. Решение, которое он сейчас должен был озвучить, отдавало желчью, но на войне другая математика.

— Ничем мы им не поможем, — наконец произнес он ровным, холодным голосом. — Ввяжемся в бой малой группой против подготовленного заслона — просто ляжем в эту грязь ни за понюшку табаку. Немецкая машина захлопывается, нас перемелет и не заметит.

— Отставить необдуманное геройство, — жестко обрубил Лебедев.