Лебедев достал папиросу, чиркнул спичкой. Огонек на секунду выхватил его осунувшееся, жесткое лицо.

— А у нас есть другой выход? — негромко произнес особист, выпустив дым и взглянув на каждого в землянке. — Риск страшный, я это прекрасно понимаю. Но давайте смотреть правде в глаза. Кольцо вокруг леса сжимается, каратели стягивают силы со всего района. Максимум через неделю, две — они начнут здесь масштабную проческу.

Лебедев стряхнул пепел и продолжил:

— А кого мы здесь оставим? Взвод? Тридцать человек? — голос особиста звучал жестко. — Если сюда выйдут серьезные силы карателей, эти тридцать бойцов лагерь не спасут. Их просто раскатают вместе с бабами и ранеными, сомнут и не заметят. А там, на операции, нам сейчас дорог каждый ствол. Если напоремся на засаду, если у перебежчиков на хвосте немцы — нам не хватит именно этих людей, чтобы вытащить группу. Эти двести перебежчиков с их обозом, пулеметами и полным боекомплектом — наш единственный шанс на выживание перед масштабной проческой. С ними мы сможем дать бой или прорвать кольцо и уйти в другие районы. Без них мы покойники. У нас нет выбора. Мы рискуем и оставляем их на эти дни, потому что иначе потеряем всех. Иного выхода у нас просто нет.

Тарасов тяжело вздохнул, затягиваясь самокруткой.

— Марыське и легкораненым раздадим гранаты. На крайний случай, — хрипло произнес командир лагеря и поднялся. — Командирам групп — готовить людей по спискам. Выступаем по графику. И да хранит нас всех лес.

Группа Белого растворилась в ночном лесу так же бесшумно, как и появилась утром. А на рассвете лагерь провожал основные силы.

Над болотом висел густой туман. У восточной гати выстроились почти сто человек. Слева жались обросшие, одетые в разномастное тряпье партизаны Тарасова. Справа, вытянувшись по струнке, стояли кадровики с новенькими ПТРД и ручными пулеметами.

Рокотов с каменным лицом шагнул к Тарасову, вскинул руку к козырьку и отчеканил:

— Товарищ командир. Сводная ударная группа для выполнения боевой задачи построена. Командование передаю вам.

В его голосе сквозила только сухая уставная норма. Рокотов всё же сумел усмирить своё эго — железная армейская выправка и внутренний стержень взяли верх. Тарасов кивнул, пригладил усы, поправил на плече ремень автомата и повернулся к деду Макару, опирающемуся на длинную винтовку вместо посоха.

— Веди, Макар.

Старик молча кивнул и двинулся в путь.

Колонна втянулась в туман. Захрустели ветки, зачавкала грязь под десятками сапог. Кто-то в строю тихо переговаривался, кто-то кашлял, постепенно растворяясь в белесой пелене — и через четверть часа всё окончательно стихло.

С их уходом лагерь словно вымер. Огромная партизанская зона, еще вчера гудевшая от сотен голосов, внезапно съежилась, обнажив свою пугающую беззащитность. На стоянку опустилось тяжелое, гнетущее состояние. Оставшиеся люди бродили между землянок молча, словно тени. Лица их посуровели, взгляды стали тревожными.

Где-то тихо и жалобно плакал ребенок. У редких скрытых костров велись лишь приглушенные, напряженные разговоры стариков и баб. Кузьмич мрачно сидел у котла, ведя какие-то свои подсчеты по остаткам провизии. Чуть поодаль Глаша мерно доила корову, то и дело бросая тревожные взгляды в ту сторону, куда ушли партизаны, и прислушиваясь к каждому шороху. Эта тишина давила на уши так сильно, что теперь любой случайный треск сухой ветки в лесу заставлял людей вздрагивать и настороженно оборачиваться.

Завтра и нам предстоял непростой день и длительный переход, и по-хорошему следовало бы набраться сил. Тревожные мысли роились в голове, не давая покоя, и я прекрасно понимал, что нормально уснуть у меня всё равно не выйдет. Но с этими мыслями я всё же развернулся и решил пойти попытаться поспать. Хотя бы попытаться.

Партизанская зона

18 июня 1942 год

Сон так и не пришел. Промучившись до рассвета на жестких нарах, то и дело проваливаясь в тревожную дремоту, я окончательно сдался. В землянке было душно, пахло прелой хвоей и застоявшимся воздухом, но не это давило на виски. Давила непривычная тишина снаружи.

Партизанская база, еще вчера наполненная шумом сотен голосов, теперь казалась пугающе пустой. Я подхватил костыль, закинул на плечо ремень автомата и выбрался наружу. Стоял июньский день, но от окружающих лагерь болот тянуло вязкой, душной сыростью.

Лагерь уже жил повседневными заботами. Оставшиеся люди передвигались тихо, стараясь лишний раз не привлекать к себе внимания. Кто-то раздувал угли под закопченным чайником, женщины негромко переговаривались у ручья. Но за этой привычной обыденностью скрывалось напряжение — атмосфера напоминала оголенный, пульсирующий нерв.

Я пошел искать Лизу. В женской землянке ее ожидаемо не оказалось — лежать бревном она не умела и не собиралась. Я нашел ее на краю поляны, возле штабеля заготовленных дров.

Она сидела на чурбаке в гимнастерке. Больная рука покоилась на перевязи, зато здоровой Лиза методично и упрямо делала самую нужную сейчас работу. Зажав между коленями пустой барабанный диск от ППШ, она выуживала из цинка патроны, быстро протирала каждый промасленной ветошью и с сухим щелчком вгоняла в магазин. Движения были отточенными, автоматическими — сказывалась выучка сержанта госбезопасности.

— Не бережешь ты себя, товарищ сержант, — негромко сказал я, подходя ближе и опираясь на костыль.

От неожиданного звука Лиза чуть вздрогнула, но, узнав мой голос, тут же расслабилась. Она подняла голову, привычно смахнула со лба темную прядь неровно остриженных волос и устало улыбнулась.

— А чего меня беречь? Кости целы, мясо нарастет, — она вогнала в диск очередной патрон. — Да и не могу я сидеть без дела, Степа. Сам знаешь, когда руки заняты, в голову дурные мысли меньше лезут.

Я присел рядом на соседнюю колоду, вытянув больную ногу. Повисла пауза. Мы оба вслушивались в эту тягучую, настороженную тишину, прекрасно понимая, что скрывается за ней.

— Переживаешь, что мы тут с голой пяткой на шашку остались? — Лиза посмотрела на меня в упор, безошибочно прочитав мои мысли. Она отложила снаряженный диск и упрямо вздернула подбородок. — Зря. Если сунутся — мы не овцы на заклание, зубы покажем. У нас даже тяжелораненые стволы возьмут. Алеся вон если прижмет — на бруствер положим, он с Дегтярева еще как отработать сможет. Дед Рыгор со своей берданкой кого хочешь выцелит, Кузьмич в строй встанет… Отобьемся, Степа. Не сомневайся.

Она говорила это горячо, явно искренне веря в свои слова, стараясь подбодрить то ли меня, то ли саму себя.

А я смотрел на нее и машинально кивал. Хотя, мой тактический мозг, привыкший просчитывать худшие сценарии, уже безжалостно рисовал настоящую картину грядущего боя. «Ни хрена вы не отобьетесь», — стучала в висках тяжелая мысль. Иллюзия. Самообман обреченных.

Если сюда выйдет подготовленная зондеркоманда или хотя бы рота карателей, всё кончится за десять минут. Они развернут цепь, пустят вперед собак, накроют периметр плотным пулеметным огнем, прижав всех к земле. Алесь, не способный перекатиться или сменить позицию, погибнет после первой же прицельной очереди. Деда Рыгора с его берданкой смешают с грязью ружейными гранатами. И даже если наша пацанва схватится за оружие — их не пощадят. Этот отряд из калек, стариков, женщин и детей просто раздавят в кровавую кашу.

Я не имел права ей это говорить, чтобы не убить надежду, но и позволить ей играть в героев не мог.

Я расстегнул сидор, достал две тяжелые, тускло-зеленые гранаты Ф-1 и старый, с потертыми добела гранями наган. Молча положил на полено рядом с Лизой.

— Это что? — она нахмурилась, глядя на ребристый металл.

— Запалы вкрутишь сама, как только услышишь чужие голоса или лай овчарок со стороны гати, — мой голос звучал сухо, почти официально, хотя каждое слово давалось с трудом. — Слушай мой приказ, Сабурова. Если начнется бой — не сметь геройствовать. Забудь про оборону. Из нагана этого отстреливаться не вздумай, патроны береги для себя. А гранатами, если прижмут вплотную — подорвешь. Чтоб живыми не дались.