Дорога заняла около двух часов. Я шёл, навалившись на костыль, и под конец уже перестал искать, куда удобнее поставить ногу. В голове билась единственная мысль: только бы не упасть. Нога отекла, повязка, которую давно пора было сменить, врезалась в кожу. От постоянного напряжения разболелась поясница, а костыль то скользил по мокрым жердям, то увязал в торфе.

Стоило остановиться, чтобы перевести дух, как я снова вспоминал Белого. Носилки на мокром мху, его дыхание, пальцы, вцепившиеся в мой рукав. Раненых должны были давно уже доставить. Я прикидывал, сколько времени они уже у наших, и ловил себя на том, что стараюсь не думать о самом переходе.

Как раненые перенесли тряску? Не открылись ли у кого раны, не пришлось ли останавливаться на гати, чтобы заново перевязать? Тяжёлых было немало, и не каждому могло хватить сил на такой переход. Скоро предстояло узнать, всех ли донесли, и чем ближе мы подходили, тем тяжелее было отгонять эти мысли.

В партизанской зоне уже готовили утреннюю еду. Между деревьями тянулся дым, возле котлов стояли люди, но привычной утренней возни не было. Сидевшие у землянок смотрели себе под ноги, разговаривали редко и нехотя.

Я невольно прибавил шагу и тут же пожалел: ногу прострелило так, что пришлось остановиться. Пока пережидал боль, увидел Игната. Он сидел возле землянки, но, заметив меня, сразу поднялся. Открыл было рот, затем медленно стянул кепку и стиснул её в руках. Тут я поймал на себе ещё один взгляд. Нина шла от санчасти, прижимая к груди свёрток с бинтами. Увидев меня, замедлила шаг, затем отвернулась и торопливо вытерла щёку рукавом.

Можно было ничего не говорить. По взгляду Игната, по тому, как Нина поспешила скрыть слёзы, я уже все понял. И теперь стоял, сжимая рукоять костыля, хотя боль уже позволяла идти. Ещё минуту назад хотелось поскорее добраться к нашим, узнать, как раненые, кому нужна помощь. Теперь пришлось пересилить себя, чтобы шагнуть к Игнату.

Глава 18

Партизанская зона

20 июня 1942 года

Пока я подходил, Игнат всё мял кепку, вцепившись пальцами в потёртый козырёк. Того и гляди оторвёт. Я следил за его руками, лишь бы не смотреть в лицо, и медленно переставлял костыль. Последние несколько шагов дались особенно тяжело.

Остановившись рядом, я перевёл дух и положил ему ладонь на плечо. Игнат поднял голову. Глаза у него покраснели, губы слегка дрожали, он крепко сжал их, пытаясь справиться с собой.

— Белый? — тихо спросил я.

Игнат шумно втянул воздух, но ответил не сразу. Пальцы снова стиснули козырёк кепки.

— Не стало его, Стёп. Вот как совсем недавно, не дождался вас.

Я медленно кивнул, не убирая руки с его плеча. Конечно, я еще на Дальней гряде понимал, что Белый слишком быстро слабеет, но всё равно рассчитывал, что донесут. Донесли. Только этого оказалось мало.

Игнат покосился на санчасть и отвернулся. Я присмотрелся к нему внимательнее. После того боя у гати, когда он рубил егеря лопаткой и никак не мог остановиться, я всё ждал, не накроет ли его снова. Но в последние дни парень работал, спорил с Мартыном, огрызался на приказы — словом, был прежним Игнатом. А сейчас стоял с измятой кепкой в руках и даже на меня толком взглянуть не мог.

— Ты в санчасти помогал? — спросил я, догадавшись в чем дело.

— Помогал. У Марыськи рук не хватало, все, кто мог, помогали, — приглушённо ответил Игнат. — Белого живым донесли. Я воду грел, потом держал его, пока повязку меняли. Он ещё перед этим самым… глаза открыл. Посмотрел на меня, только ничего не сказал. Не успел… А рядом других с носилок снимали. Один всё пить просил; я вернулся с кружкой… А уже поздно.

Игнат осёкся. Поднял на меня тяжёлый взгляд, сжал кепку так, что затрещал козырёк, и лишь после продолжил:

— Мартына внесли без сознания, всего в крови. Я сперва и его за мёртвого принял, пока Нина не сказала, что дышит. А тому, которого ещё до нашего прихода в санчасти держали, ногу отнимали. Почернела совсем. Он кричал так, что я до сих пор слышу.

Я сильнее сжал его плечо. Игнат вздрогнул, взглянул на меня тяжело и отвернулся.

У гати он рубил егеря лопаткой и никак не мог остановиться, пока я не отобрал у него оружие. Я уже надеялся, что тот бой не оставил в нём чего-то непоправимого, но война все равно каждый раз ломает и напоминает о себе. И этой ночью он увидел другую сторону войны: да, немец убит, опасность позади, но свои всё равно умирают, и хоть кулаками стену разбей — никого этим не удержишь.

— Марыська до самого утра возле Белого возилась, — глухо добавил Игнат. — Потом вышла, посмотрела на нас с Егором и сказала всего лишь: «Не стало командира». И обратно пошла, к остальным.

Я убрал руку с его плеча. Мог бы сказать: «Ты сделал всё, что мог». Но Игнат и сам знал, сколько воды вскипятил, кого держал, пока Марыська работала. Дело было не в этом. Он видел, как мучаются и умирают свои, а сделать ничего не мог. И теперь всё ещё стоял у санчасти, сжимая измятую кепку.

— Игнат, — позвал я. — Ты с ночи на ногах?

— Да. Если понадоблюсь, помогу ещё, — с готовностью заявил он.

— Понадобишься — позовём, — кивнул я. — А сейчас поешь и дух переведи. Ты мне нужен, боец, чтобы в боевой готовности был, а не чтобы я тебя самого потом с земли поднимал.

Он посмотрел на меня, коротко кивнул, но с места пока не сдвинулся. Я не стал его подгонять, поправил костыль и направился к санчасти — о Белом мне нужно было поговорить с Марыськой самому.

Возле землянки Зося выливала воду из таза. По корням сосны потекли розоватые ручьи. Девчонка вернулась за вторым тазом, заметила меня и остановилась. Её взгляд сразу скользнул к моей штанине. Она уже шагнула навстречу, будто прикидывала, куда меня уложить на перевязку.

Я мотнул головой:

— Нет, я к Марыське.

Зося устало кивнула, поставила таз и приподняла брезентовый полог. Я боком протиснулся в проход, стараясь не зацепить порог больной ногой.

Внутри было душно. Пахло кровью, мокрой одеждой и кипячёными тряпками. У ближней стены лежал боец из отряда Белого, с перевязанным бедром. Глаза закрыты, лоб мокрый. Во сне он попытался повернуться, поморщился и замер. Дальше кто-то негромко попросил воды.

Марыська склонилась над другим раненым. Рукава закатаны выше локтей, на переднике засохшие пятна крови. Она придерживала повязку у него на боку и пыталась протянуть бинт под спиной.

— Кто там? — бросила она, не оборачиваясь. — Подойдите, помогите мне его приподнять.

Только тут я заметил Мартына. Он сидел у стены, берёг руку на перевязи, но на слова Марыськи сразу подался вперёд, собираясь вставать.

— Сиди уже, — остановил я его. — Самому ещё перевязку сорвать не хватало.

Я подошёл к нарам, прислонил костыль к их краю и упёрся здоровой ногой в пол.

— Так хватит? — спросил, осторожно приподнимая раненого под плечи.

— Ещё немного… — напряженно кивнула Марыська. — Вот, держи.

Марыська протянула бинт. Мужик зашипел от боли, выругался сквозь зубы, и я придержал его, пока она расправляла ткань. Потом по её кивку медленно опустил обратно. От усилия в больном бедре задёргало. Я нащупал костыль и навалился на него, пережидая.

Марыська закрепила повязку, поправила на раненом рубаху. Только после этого повернулась ко мне. Хотела что-то сказать, но задержалась взглядом на моём лице.

— Игнат за Белого сказал, — произнёс я.

Марыська опустила голову, собрала окровавленные тряпки и положила в таз.

— Живым донесли. Я первым делом за него взялась. Только там…

Она не договорила. На миг будто забыла и про меня, и про раненого за спиной — упёрлась взглядом в бревенчатую стену, тяжело провела ладонью по лицу и покачала головой. Я никогда ещё не видел её такой измученной.

Я покосился вглубь землянки, пытаясь в полумраке разглядеть знакомое лицо.

— А дед Макар?

— Жив твой дед. Вон, под шинелью спит, — Марыська указала на дальние нары. — Бок перевязала, кровь остановилась. Просыпался уже, ворчал, что я его зря держу. Значит, выкарабкается.