Я нашёл Макара взглядом. Из-под чужой шинели торчали седые усы; старик дышал ровно. Я немного выдохнул. За него хоть сейчас можно было не бояться.

Марыська выпрямилась, потёрла поясницу тыльной стороной ладони и тут же повернулась проверить раненого на ближних нарах. У него сползла повязка; она поправила её, велела лежать смирно и только после этого снова взглянула на меня. Глаза покраснели, руки едва слушались, а она всё равно замечала каждого, кто шевельнулся или попросил воды.

На войне подвиг не всегда гремит взрывом и пахнет порохом. Марыська не ходила на немецкие пулемёты — она принимала тех, кто возвращался оттуда. Сутками боролась за каждого: останавливала кровь, держала бьющихся от боли мужиков, а если спасти не удавалось, накрывала лицо погибшему и тут же шла к следующему. И так снова и снова. Тихий, незаметный подвиг. Ей приходилось стоять рядом и видеть, как человек уходит, знать, что больше ничего не сделать, — и всё равно находить в себе силы протянуть руки к тому, кто ещё дышит. Тут мужества нужно не меньше, чем под пулями.

— В сознание он приходил? — спросил я.

Имя называть не пришлось. Марыська сразу поняла, о ком речь.

— Ненадолго. Глаза открыл, на Егора посмотрел. Может, узнал, а может, уже нет. Потом снова…

Она потянулась за чистым бинтом, пальцы не сразу подцепили край. Марыська зло стиснула руку в кулак, выдохнула и всё-таки вытащила ткань из стопки.

— Когда его принесли, я сперва даже не поверила, что довезли живым, — сказала она. — Осколок в живот вошёл. Кишки, похоже, задел, кровь шла и наружу, и внутрь. Тут одним перевязочным пакетом не обойдёшься. Я рану открыла, сколько смогла осмотрела, пыталась найти, откуда так кровит. Зося мне помогала. Только я не хирург, Степан. И операционной у нас нет. Ему бы сразу на стол, к врачу, который такое умеет… А он через болота столько часов на носилках шёл.

Марыська посмотрела на меня сердито, словно ждала, что я сейчас спрошу, почему она не сделала больше. Но я конечно же промолчал.

— Удивительно уже, что он до нас дотянул, — добавила она тише. — Я пыталась его удержать. Не вышло.

Я прислонился к стойке нар, переставив больную ногу. Хотел сказать, что она не виновата, но Марыська отвернулась к раненым прежде, чем я открыл рот. Ей сейчас не утешения нужны были.

— С ним кто-нибудь был в конце? — спросил я.

— Я была. Егор и Игнат тоже сидел, пока не начал хватать меня за руки: «Сделай что-нибудь, сделай». Пришлось выгнать. Белый уже ничего не чувствовал.

Из дальнего угла послышался тихий стук: Мартын неловко переставил котелок здоровой рукой. Марыська тут же повернулась к нему.

— А тебе я уже сказала: плечом не двигать. Даже если командир рядом и хочется доказать, что ты здоровее нас всех.

Мартын виновато опустил глаза. Я впервые с момента разговора с Игнатом смог нормально вдохнуть.

Белого уже не вернуть. А этот упрямец сидит живой, и Марыська ещё может его выходить.

— А другие раненые как? — спросил я. — Тарас, Григорий… За эти дни хуже им не стало?

— У Тараса плечо заживает, только он повязку всё норовит сам снять. Григорию предплечье промыла — пока чисто. Оба в соседней землянке. Здесь всех не уложить, Степан: у меня тяжёлые и те, кого только принесли. Нина за остальными присматривает.

Я взглянул на Мартына. Тот сидел у стены, придерживая перевязанную руку, и делал вид, что разговор его не касается.

— А этого почему не перенесли?

— Потому что этот, едва глаза открыл, уже собрался носилки таскать. Оставила у себя, чтобы видеть, куда он полезет в следующий раз.

— Да я только встать хотел, — буркнул Мартын.

— Вот и сиди теперь, — отрезала Марыська. — Пуля плечо прошила, кость не задела. Дашь ране закрыться — ещё навоюешься.

Я поймал взгляд Мартына и кивнул в сторону нар. Он поморщился, но спорить при Марыське не стал.

— Остальных своих тоже пришли, — добавила она. — Пусть каждый, кто через болото шёл, покажется. Раны в жиже перемочили, а мне потом ваше «ничего страшного» разгребать.

— Пришлю.

— И сам вернёшься, — Марыська глянула на мою штанину. — Повязку явно пора менять.

— Вернусь. С людьми Белого только поговорю.

Марыська открыла рот, явно собираясь возразить, но раненый на ближних нарах застонал и позвал её. Она махнула на меня рукой и вернулась к нему. Я же забрал костыль и вышел наружу.

Егор сидел у входа в санчасть, положив винтовку Белого поперёк колен. Узнал её сразу — по выщербине на прикладе и потёртому ремню. Парень водил пальцем по этой выщербине, снова и снова, будто всё ещё не верил, что винтовка теперь осталась без хозяина.

Захар стоял у сосны и курил, пряча самокрутку в кулаке. Затянулся так глубоко, что огонёк едва не обжёг ему пальцы, но, заметив меня, даже головы не повернул. Журавель сидел рядом на корточках и без конца перетягивал ремень своего вещмешка. Затянет узел, проверит, крепко ли держится, и тут же развяжет. Собираться ему уже было некуда.

Я остановился перед ними. Егор поднял голову. Глаза покраснели, под ними залегли тяжёлые тени. Винтовку Белого он продолжал держать на коленях, поглаживая большим пальцем выщербину на прикладе.

— На Дальней гряде он о вас говорил, — сказал я.

Палец Егора замер. Захар вынул самокрутку изо рта, но так и не обернулся. Журавель поднялся, оставив в покое вещмешок.

Я вспомнил, как Белый ухватился за мой рукав. Еле мог вдохнуть, а всё требовал, чтобы я слушал.

— Просил своих не бросать. За Егором, за Журавлём присмотреть, чтобы без него сгоряча не наломали дров. Я ему обещал.

Захар резко повернулся ко мне.

— Присмотреть⁈ Тебе? За нами? — Он сплюнул в сторону сосны, растёр окурок сапогом. — А дальше что придумаешь? Пойдём к тебе в отряд? Молодняк твой учить и защищать?

— Я этого не говорил.

— Тогда зачем сейчас говоришь про обещание? — Захар шагнул ближе, и Журавель тут же посмотрел на него. — Командира ещё в землю не опустили, а мы уже кому-то понадобились. Рокотов на заслоны зовёт, Тарасов к себе предлагает. Теперь и ты пришёл.

Вот теперь стало понятно, куда он собирался девать злость. Я бы и сам, наверное, услышал в чужих словах то же самое, окажись на его месте.

— Белый мне не отряд завещал, Захар. Он за вас попросил. А куда вы пойдёте и кто вами командовать будет — не мне одному решать.

Егор наконец оторвал взгляд от винтовки.

— Он правда назвал нас? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, будто парень всю ночь кричал, хотя при мне не проронил ни слова.

— Тебя и Журавля. Ещё моих ребят вспомнил — Петьку, Акима, Нину.

Егор снова опустил глаза. Журавель медленно выдохнул и потёр лицо ладонями. А Захар отвернулся, будто теперь ему стало неловко, что он набросился на меня. Извиняться он, конечно, не собирался. Да я и не ждал.

— Мы тут кумекали ночью к гати сходить, — вдруг сказал Егор. — Не всем скопом. Кто на ногах стоит. Может, фрицы ещё там шастают.

Захар снова взялся за кисет. Руки у него дрожали, табак сыпался мимо бумажки.

— Найдём, — буркнул он. — А дальше? Постреляем, пока патроны не кончатся? — Он осёкся и зло скомкал недокрученную самокрутку.

— Белому приказали в бой не вступать, — жестко сказал я. — А он увидел, как немцы миномёты разворачивают, и ударил им в тыл. Знал, что его группа может там вся лечь. Всё равно пошёл, потому что иначе на гати погибли бы наши. А вы сейчас хотите вернуться туда просто потому, что злость девать некуда? Он не за этим просил вас не бросать.

Захар вскинул на меня глаза. На миг я решил, что сейчас он снова сорвётся, но Журавель тяжело положил ему руку на плечо. Тот дёрнулся, однако стряхивать её не стал.

— Командира сперва похоронить надо, — сказал Журавель, глядя на санчасть. — А потом уж сесть всем вместе. С Тарасовым, с Лебедевым. И нас позвать, раз речь о нас. Не хочу утром узнать, что нас по разным постам да отрядам раскидали.

— Сядем, — ответил я. — И вас позовём. За вашей спиной ничего решать не станем.