Если они подойдут на дистанцию броска гранаты — пацанам конец. Нас просто выжгут.

Я скосил глаза левее. Войцех лежал там же, где я его оставил. Поляк застыл, намертво вцепившись побелевшими пальцами в ложе винтовки. Оружие молчало. Войцех лишь смотрел широко раскрытыми глазами на приближающиеся серые силуэты. Ступор.

— Войцех! — я ударил его кулаком по сапогу, приводя в чувство. — Гранаты! РГД достал, живо!

Он вздрогнул, заморгал, возвращаясь в реальность. Удивительно, но даже сквозь оцепенение он прекрасно разобрал русскую речь. Поляк засуетился, непослушными пальцами вытягивая из подсумка две РГД-33.

— Взводи, мать твою! Ставь на осколочный! — скомандовал я, меняя диск в трофейном автомате. — Жди моей команды. Бросать будешь вон за тот пень!

Немцы пошли на штурм. Двое поднялись в полный рост, поливая камыши от бедра, прижимая нас к болоту, а третий, с гранатой в руке, рванул вперед, чтобы закинуть ее прямо за нашу кочку.

Я выскочил из-за укрытия, игнорируя свист пуль над головой, и всадил длинную, отсекающую очередь прямо по ногам бегущих егерей. Один с криком рухнул в воду, второй инстинктивно нырнул за толстый ствол ольхи. Их огневой напор на секунду сбился.

— Давай! — заорал я не своим голосом.

Войцех сработал идеально. Злость и отчаяние придали ему сил. Он вскочил на колено и с невероятным размахом швырнул тяжелую гранату в гущу камыша, туда, где залегли немцы. Тут же, не глядя на результат, выхватил вторую и метнул ее чуть правее.

Но егеря уже опомнились. Из-за деревьев хлестнули ответные очереди, с треском вспарывая камыш вокруг поляка. Войцех кулём рухнул обратно за кочку, тяжело впечатавшись спиной в раскисшую землю.

Я нырнул в укрытие следом за ним и тут же всё понял. Поляк судорожно хватал ртом воздух, его глаза расширились от боли. На выцветшей ткани гимнастерки, на правой стороне груди, стремительно расползалось влажное темное пятно. Войцех попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался булькающий влажный кашель, а на губах запузырилась розовая пена. С каждым его сиплым вдохом из раны доносился мерзкий свистящий звук.

Пробито легкое. Твою ж мать!

Двойной, оглушительный взрыв разметал болотную жижу в клочья. Столбы черной воды, перемешанные с осколками, торфом и кусками желтого тростника, взметнулись к небу. До нас долетел сдавленный крик.

Взрывная волна туго ударила по ушам, но ждать, пока осядет грязь, было нельзя.

— Михась, бей! — гаркнул я, сам вскидывая автомат и прошивая камыш короткими очередями веером.

Пацан наконец пришел в себя. Опираясь на упавшее дерево, он начал методично, с холодной злостью всаживать патрон за патроном в ту сторону, где только что рванули гранаты поляка.

Фланговый прорыв егерей захлебнулся в крови. Оставшиеся в живых немцы, потеряв темп и лишившись передовой тройки, не стали геройствовать. Они так же грамотно, прикрываясь дымом и взвесью от взрывов, начали откатываться назад, под защиту стволов на твердом берегу.

Я тяжело осел в воду, переводя дыхание. Бедро дергало так, что темнело в глазах. Фланг мы удержали, но это была лишь отсрочка. Опытный немецкий командир сейчас перегруппирует своих уцелевших бойцов. В лоб они не прошли, фланг не прорвали. Значит, сейчас они пустят в ход что-то потяжелее или попытаются раствориться в лесу, чтобы обойти нас по большой дуге.

Мысль о немцах отошла на второй план, когда мой взгляд снова упал на Войцеха.

Я подполз к нему, превозмогая боль в ноге, судорожно нащупывая в подсумке индивидуальный перевязочный пакет. Надо заклеить прорезиненной оболочкой, перекрыть подсос воздуха, иначе задохнется!

Но, подтянув его к себе, я замер. ИПП так и остался зажатым в моем кулаке.

Просто заклеить тут было нечего. Пуля, видимо, пошла кувырком. Выходное отверстие на спине представляло собой рваную, зияющую дыру размером с кулак. Легкое было превращено в кровавое месиво. Кровь не просто сочилась, она выплескивалась густыми темными толчками вперемешку с розовой пеной при каждой его судорожной попытке сделать вдох.

Опыт не обманешь. Я слишком много раз видел таких «тяжелых». С подобным ранением не живут даже в госпитале на чистой койке под руками опытного хирурга. А здесь, по колено в болотной жиже — это был лишь вопрос нескольких мучительных секунд. Ему уже ничем не помочь. Он умирал.

Войцех уже не паниковал. Его пальцы, до этого скребшие раскисший торф, бессильно разжались. Взгляд, еще минуту назад полный животного ужаса, стремительно мутнел, затягиваясь стеклянной пеленой. Он смотрел растерянно сквозь меня, куда-то в небо.

Поляк дернулся всем телом, из его груди вырвался последний, долгий сипящий клекот, в котором смешались кровь и спертый болотный воздух. Голова тяжело откинулась на кочку. Глаза так и остались открытыми.

Я разжал кулак, бросая бесполезный перевязочный пакет обратно в подсумок, и провел грязной ладонью по его лицу, закрывая ему веки.

— Отбегался, брат, — выдохнул я.

Жалеть его времени не было. Я быстро отцепил от его ремня подсумок с оставшимися патронами. Они ему больше не понадобятся, а нам сейчас каждый патрон — это еще одна минута жизни.

— Что с поляком⁈ — прорезался сквозь звон в ушах хриплый голос Белого.

Я обернулся. Командир, пригибаясь к самой воде, уже цепко осматривал позиции отходящих егерей.

— Готов! — крикнул я, тяжело переваливаясь за ствол упавшего дерева и выкладывая магазины Войцеха перед собой на мох.

Лицо Белого окаменело. Мы оба прекрасно понимали: отпустим егерей живыми — они отойдут в чащу, развернут рацию и сдадут наши точные координаты. И тогда нас здесь перемешают с болотом минометным огнем. Вырезать нужно было всех. До единого.

— Слушать сюда! — хищно сощурившись, скомандовал Белый своим бойцам. — Уйдут к своим — нам крышка! Наведут арту! Будем добивать, пока они оглушенные отходят! Взять на прицел! Давить огнем в лоб, не давать им опомниться и раствориться в кустах!

Командир метнул на меня короткий взгляд:

— А ты со своими тяни их внимание на себя! Создай видимость, что мы все сидим на месте. Как услышишь пальбу — выжимай всё, что есть в стволах!

Я положил ствол автомата на рогатину, готовясь устроить егерям много шума.

И в этот самый момент, когда повисла секундная тишина передышки, со стороны дальнего леса, прямо за спинами отступивших егерей, сухо и часто защелкали винтовочные выстрелы. А следом за ними, перекрывая шум болота, густо и басовито застучал ДП-27.

Я хищно оскалился, чувствуя, как по спине бежит горячий пот. Кто-то из наших дальних подоспел, скорее всего отряд Тарасова. Наковальня встала на место. Осталось только ударить молотом.

Партизанская зона

15 июня 1942 год

Гулкий и раскатистый звук пулемета Дегтярева окончательно сломал хребет немецкой атаке. Егеря, еще секунду назад действовавшие как безупречный механизм, дрогнули. Элита или нет, но когда тебе в затылок внезапно бьет шквальный огонь, инстинкты берут верх над уставами.

Я приподнялся на локтях, перекрывая грохот:

— Белый! Григорий! Не дайте им рассыпаться! Бейте по флангам, загоняйте их в центр, прямо на Тарасова!

Григорий, чей МГ-15 наконец-то перестал плеваться перегретыми гильзами, с хищным остервенением вдавил гашетку. Короткими, жалящими очередями он отсекал немцам пути отхода влево и вправо по берегу, не давая раствориться в кустарнике. Белый со своими ударил из винтовок и автоматов туда же.

Мышеловка захлопнулась. Егеря оказались зажаты на узкой полоске торфа между нашим болотом и лесом, откуда стеной шел свинец тарасовцев. Немецкий МГ-34 захлебнулся на полуслове — пулеметчика сняли в спину. Уцелевшие горные стрелки метались в этом огненном котле, падали, пытались отстреливаться, но перекрестный огонь рвал их на куски.

Началась настоящая бойня.

Внезапно с правого края, там, где лес вплотную подступал к топям, качнулись ветки. Из огневого мешка вырвался здоровенный егерь без каски, с окровавленным лицом и волочащейся ногой. Он маниакально рвался в густой камыш, надеясь затеряться в трясине и уйти.