Рокотов проследил за взглядом Тарасова. Его жесткое, непреклонное лицо неуловимо дрогнуло. Понятно, что он был суровым уставником, требовательным командиром, но точно не подлецом. Посмотрев на изможденных детей, он тяжело выдохнул, словно выпуская внутренний пар.

— Понял тебя, Петрович, — ответил он, сбрасывая напряжение. Он коротко козырнул Лебедеву и круто развернулся к своим бойцам: — Получать что дают! И без разговоров.

Внутри всё еще кипела злость на эту армейскую твердолобость, но сейчас мне было не до нравоучений. Я проследил взглядом, как Рокотов увел своих бойцов, и не спешил уходить, продолжая наблюдать, как к полевой кухне нерешительно тянутся беженцы.

Мне же нужно было увидеть Лизу, убедиться, что с ней действительно всё в порядке после того изматывающего ночного марш-броска, но идти к ней с пустыми руками не хотелось. Дождавшись, пока схлынет первая суета у котлов, я подошел к Кузьмичу и попросил налить порцию погуще. Завхоз, всё еще тяжело дыша после перепалки, понимающе кивнул, молча зачерпнул со дна и протянул мне заляпанный, полный горячего варева котелок. Бережно придерживая его, я развернулся и захромал прочь.

На подходе к натянутому между соснами выцветшему брезенту, под которым обычно отдыхали девчата, я замер. Из-под полога доносился знакомый густой баритон. Рокотов, черт возьми, уже был здесь.

Я бесшумно подошел ближе, не спеша откидывать ткань.

— … и тогда, под Вязьмой, когда кольцо замкнулось, у многих руки опустились, — уверенным голосом рассказывал Рокотов. — Паника началась. Половина командиров знаки различия сорвали, в деревни подались, прятаться. А я своих построил и сказал: кто шаг в сторону сделает — расстреляю лично. Мы уставная часть Красной Армии, а не сброд. Знамя ротное на груди вынес. Зиму в лесах пересидели, выживали как могли, дисциплину железную держали. Потому и выжили, Елизавета. Порядок бьет любой хаос.

Я чуть отодвинул край брезента. Лиза сидела на сколоченной из досок скамье, накинув шинель на плечи так, чтобы не тревожить перебинтованную рану. На бледном лице появились легкие краски — видимо, удалось немного отдохнуть. А Рокотов сидел рядом на снарядном ящике. В руке он держал дефицитный, белоснежный кусок колотого сахара.

— Возьмите, — он мягко улыбнулся, протягивая ей сахар. — Глюкоза восстанавливает силы. Вам они сейчас нужны.

В этот момент Лиза заметила меня. Ее взгляд скользнул по моему лицу, опустился на дымящийся котелок, и она искренне и благодарно улыбнулась, потянув ко мне здоровую руку.

Рокотов обернулся, проследив за ее движением.

— А, вот и наш тактик пожаловал, — осекся он, заметив меня в проеме. Улыбка моментально исчезла с его лица. — С проверкой тылов или так, воздухом подышать? Шел бы ты, парень. Девушке покой нужен.

Я проглотил рвущуюся наружу резкость.

— Я сам решу, где мне быть, старший лейтенант, — ровно ответил я, подходя ближе. Костыль глухо стукнул по настилу.

Лиза опустила руку и перевела уставший, внимательный взгляд на офицера.

— Вы бы шли, товарищ старший лейтенант, — голос Лизы прозвучал тихо, но неожиданно твердо. — Ваших людей сейчас на траншеи ставят, и на гати помощь нужна. Командир должен быть с ними.

Рокотов чуть приподнял брови, словно не ожидая такого отпора, и снова кивнул на сахар:

— Елизавета, я же от чистого сердца…

— Оставьте его тяжелораненым, — Лиза даже не посмотрела на его угощение. — Им нужнее. И вы правы. Мне действительно нужен покой.

Офицер безошибочно прочитал этот тихий, холодный отказ. Он понял, что вся его армейская стать, выправка и героическая история прорыва из котла только что разбились о невидимую стену.

Лицо Рокотова окаменело. Он коротко и жестко кивнул, положил сахар на край ящика, заменявшего стол, и поднялся во весь свой немалый рост.

— Выздоравливайте. — Он бросил на меня быстрый, колючий взгляд. В нем больше не было снисхождения. Там появилось холодное, опасное понимание. — Бывай, тактик. Еще посмотрим, чего стоят твои планы.

Когда брезент за ним опустился, Лиза слабо выдохнула. Я же опустился на освободившийся ящик.

— Голова от него болит, — едва слышно произнесла она, поморщившись. — Уставной, как памятник.

— Кадровый офицер. Герой, — зачем-то сказал я, разглядывая свои сбитые сапоги. В груди ворочалось неприятное чувство собственного физического несовершенства рядом с ним.

— Дурак ты, Степашка, — вдруг тихо хохотнула Лиза, а после вытащила из-под шинели здоровую руку и коснулась моих пальцев.

— Степашка? Ты меня никогда так не называла, — усмехнулся я.

На губах Лизы появилась невероятно теплая улыбка.

— Нам же еще с тобой по Ленинграду гулять и мороженое есть, помнишь? — тихо произнесла она. — Если мне на парад идти — тогда я этого Евгения и позову. А жить я хочу с тем, кто сердцу дорог. С тем, за кем я буду как за каменной стеной. Кто не по уставу воюет, а ради того, чтобы мы выжили.

Она устало вздохнула и, осторожно подавшись ко мне, прижалась щекой к моей груди. Я на мгновение замер, боясь сделать неловкое движение и потревожить ее раненое плечо, а затем бережно обнял, зарывшись пальцами в ее мягкие, пахнущие дымом костра волосы. На душе стало вдруг невероятно тепло и спокойно.

Холодная война с Рокотовым только что перешла в совершенно иную плоскость, и прощать мне это старлей явно не собирался.

— Поешь горячего и спи, — тихо сказал я, нехотя отстраняясь и поднимаясь. — Набирайся сил. Белый уже давно ушел на точку сброса. Вернется он завтра, и тогда начнется подготовка. Начнутся тяжелые дни.

Лиза серьезно кивнула, глядя на меня с полным пониманием. Легких дней у нас здесь, по правде говоря, не было и в помине — каждый приходилось вырывать у смерти с боем. Но мы оба прекрасно понимали: то, что мы пережили до сих пор, скоро покажется нам лишь короткой передышкой. Впереди нас ждало настоящее пекло.

Утро следующего дня началось для меня со странной суеты. Я проснулся в полумраке землянки от приглушенного гула: снаружи кто-то перешептывался, а сквозь этот шум то и дело прорывались зычные, командные окрики. Спросонья я не сразу понял, в чем дело. Нащупав костыль, с трудом поднялся с топчана и выбрался наружу, жмурясь от яркого, уже припекающего солнца. И только оказавшись на свежем воздухе, я услышал взрыв заливистого, откровенно издевательского хохота. От этого внезапного звука с веток старой сосны над штабной землянкой с недовольным шумом снялась стайка ворон.

Переставляя костыль, я двинулся на звук.

На небольшой, утоптанной поляне между деревьями развернулся настоящий театр абсурда. В декорациях дикого партизанского быта — под мерный стук колуна у полевой кухни, кислый дух сушащихся на ветках портянок и сизую пелену махорки — кадровики Рокотова наводили уставной лоск.

Двое молоденьких бойцов, ежась от утренней лесной свежести, с остервенением скребли щетину тупыми бритвами над котелками с ледяной водой. Без мыла, сдирая кожу до кровавых царапин, но упорно добиваясь гладкости щек. Чуть поодаль, расстелив на траве кусок брезента, расположилось целое отделение: они методично драили затворы своих винтовок Мосина песком и жесткими тряпками. А один, паренек с торчащими ушами, усердно натирал латунную бляху ремня суконкой, добиваясь, чтобы звезда на ней сияла, как на майском параде.

А по краям поляны, вольготно раскинувшись на поваленных стволах и пнях, расположились «зрители» — наши партизаны. Контраст между вышколенными кадровиками и суровой лесной вольницей резал глаз, будто здесь вдруг столкнулись два совершенно разных мира. Обросшие густыми бородами, обутые кто в стоптанные сапоги, кто в крестьянские лапти, одетые в немыслимую смесь из ватников, домашних рубах и трофейных немецких кителей со споротыми орлами, наши бойцы выглядели как разбойничья ватага на фоне парадного расчета. Они дымили едучим самосадом, сплевывали шелуху от семечек и откровенно, в голос потешались над армейскими.