Рокотов сжал челюсти, в глазах полыхнул гнев, но он промолчал, явно ожидая, что я предложу.

Я протиснулся мимо толпы на самый край гати. Корова косила на меня лиловым, полным ужаса глазом и тяжело дышала, раздувая бока.

— Чья корова-то? — громко спросил я, оборачиваясь к толпе беженцев.

— Да ничья она, приблудная! — отозвался кто-то из мужиков Тарасова. — В лесу на нее набрели, бродила сама по себе, мычала. Ну мы, ясное дело, поймали да с собой увели. Такая ценность, кормилица, не пропадать же добру в лесу!

Я присмотрелся к животине внимательнее. И тут в голове щелкнуло: это ж, скорее всего, одна из тех самых коров, которых мы распугали, когда за мясом ходили и немецкий пункт снабжения громили!

— Кузьмич! — рявкнул я. — Хватит скулить. Тащите сюда жерди потолще, метра по три длиной! Брезент неси или пару плащ-палаток крепких! Женщины, — я повысил голос, обращаясь к беженцам, — кто с животиной обходиться умеет? Подойдите, поговорите, успокойте, чтоб не дергалась!

К краю настила тут же пробралась сухонькая старушка. Бросив корзинку под ноги, она упала на колени на грязные бревна.

— А я умею с животиной обходиться, милок, — торопливо отозвалась она.

Старушка ласково обхватила коровью морду и запричитала:

— Тише, хорошая, тише, девонька, не бойся…

Животное перестало сучить ногами и жалобно выдохнуло.

— А теперь слушайте сюда, — я посмотрел на бойцов Рокотова. — Раз она брюхом на бревнах лежит, пропускаем плащ-палатки ей под грудью и под задней частью, где просвет есть. Как люльку делаем. Жерди просовываем в петли ткани как рычаги-ваги. Будем поднимать тушу вертикально, упираясь жердями в настил, как на домкратах. А как только из жижи ноги выдернем — сразу суйте ей под копыта доски да ветки, чтоб точку опоры дать!

Рокотов смерил меня долгим взглядом. Соглашаться вот так сразу ему явно было не с руки, но механику плана он оценил.

— Думаешь, вытянем? — с сомнением спросил он, глядя на тяжелую тушу. И тут же сам себе ответил, махнув рукой: — А, впрочем, куда деваться… Не бросать же.

Бросив еще один взгляд на застрявшую корову, он резко кивнул своим:

— Выполнять, как сказано! Давай, мужики, заводи брезент!

Работа закипела. Бойцы, чертыхаясь и по самые плечи перемазавшись в торфе, протащили плотную ткань под коровой, продели толстые слеги.

Я благоразумно отошел чуть в сторону, на край гати. Во-первых, с моей ногой я тут точно не помощник, наваливаться на рычаги наравне со здоровыми мужиками было бы чистым безумием. А во-вторых — Рокотов вряд ли потерпел бы, если бы я продолжил распоряжаться его людьми. Устраивать сейчас глупые состязания, кто тут главнее, и бодаться за авторитет мне было совершенно ни к чему. Хочет руководить процессом — на здоровье. Мое дело было идею подать, а теперь пусть сам командует, я со стороны погляжу.

— И-и-и, взяли! — зычно рявкнул старлей, и солдаты дружно навалились на жерди.

Дерево натужно скрипнуло. Жерди выгнулись дугой, упираясь в бревна гати. Трясина неохотно, с мерзким чавканьем начала отпускать застрявшие ноги. Корова, почувствовав, что пузо отрывается от бревен, а под копыта сбоку суют твердое, инстинктивно рванулась вперед, заскребла копытами по подсунутым доскам и, наконец, тяжело вывалилась на прочный настил, задрожав всем телом.

Беженцы позади выдохнули с облегчением. Кто-то из мужиков тут же подхватил всё ещё дрожащую, тяжело дышавшую животину и осторожно повел её по бревнам дальше, на твердую землю, чтобы окончательно освободить затор.

Рядом тут же нарисовался сияющий, как начищенный пятак, Кузьмич.

— Ай да молодцы! Ай да вытянули кормилицу! — радостно загудел он, чуть ли не приплясывая на месте и провожая корову совершенно счастливым взглядом. — Это ж мы теперь с молоком будем! Вот удружили, братцы, ох удружили! Живем!

Рокотов отряхнул грязь с галифе. Круто развернувшись, он зашагал в сторону лагеря, бросив мне на ходу:

— Смекалка работает. Но дисциплины у вас тут ноль. Не отряд, а анархия.

— Это выживание, — тихо ответил я ему в спину, глядя, как по расчищенной гати мимо нас, наконец, потянулись измученные люди. — Здесь устав не всегда помогает. Иногда нужно просто знать, как болото дышит.

Рокотов на мгновение замер. Обернувшись вполоборота, он скупо усмехнулся, но ничего не сказал и молча продолжил свой путь.

Остаток дня ушел на тяжелую, грязную работу. После недавней бомбежки лагерь и без того пришлось перекраивать заново, а теперь, с прибытием беженцев и солдат, людей прибавилось изрядно. Всех нужно было где-то разместить на ночь. Повсюду стучали топоры: люди валили сухостой, таскали на плечах сырые бревна, наспех сооружали шалаши и рыли новые укрытия.

Без дела никто не сидел. Как я и предложил, а Лебедев поддержал и дал добро, что нужно привлекать и новых. Свое слово особист сдержал — приказ был отдан жестко, и Рокотову, с трудом подавив раздражение, пришлось подчиниться. Он выделил половину своих бойцов на рытье землянок для беженцев и укрепление периметра. Кадровики ковырялись в грязи, хмуро поглядывая на суетящихся рядом гражданских, но дисциплину держали.

К вечеру, когда от тщательно замаскированной полевой кухни потянуло запахом скудного варева, я снова услышал знакомый металл в голосе старшего лейтенанта. У котлов назревал бунт.

— … согласно нормам довольствия действующей армии! — чеканил Рокотов, нависая над нашим завхозом Кузьмичом. — Мои люди несут караульную службу и выполняют тяжелые земляные работы. Мне нужен боекомплект — минимум по полтора диска на ствол! И нормальный ужин, а не эта вода с травой!

Кузьмич, вытирая потные руки о грязный фартук, багровел прямо на глазах.

— Я тебе что, нарком снабжения⁈ — взвился старик, потрясая пустым половником. — У меня из еды — крапива, гнилая картошка да горсть пшена! А патронов — по пять штук на брата!

— Мы сегодня корову из болота вытянули! — жестко отрезал Рокотов, не обращая внимания на крик завхоза. — Вот и пускай ее под нож. Моим бойцам мясо нужно, чтобы силы были! Им завтра этот лагерь держать, когда немцы попрут! На хрен мне ваше молоко? Воевать надо, а не ясли разводить!

Я подошел ближе, тяжело опираясь на костыль, и встал между ними.

— Молоко пойдет раненым в санчасть и детям, — спокойно, но при этом твердо сказал я, глядя Рокотову прямо в глаза. — А от живой коровы за месяц будет куда больше проку, чем если мы ее сейчас сожрем за один присест.

Рокотов резко обернулся. В его глазах полыхнуло откровенное раздражение.

— Опять ты? — процедил он, смерив меня тяжелым, пренебрежительным взглядом. — Я с вашим завхозом разговариваю. Твоего мнения, парень, никто не спрашивал. Иди, куда шел, и не лезь в дела снабжения подразделения. Взрослые сами разберутся.

— Он не лезет. Он констатирует факт, — раздался сзади ледяной голос Лебедева.

Особист подошел бесшумно, как всегда. За его плечом маячил хмурый Тарасов.

— Старший лейтенант Рокотов, — Лебедев говорил тихо, но от этого сухого тона мороз продирал по коже. — Вы, кажется, забыли, где находитесь. Здесь нет тыловых складов. Всё, что мы едим и чем стреляем — мы добываем кровью. И если вам говорят, что скотину резать нельзя, значит, она будет жить.

Рокотов мгновенно вытянулся, желваки нервно заходили на скулах. Я прямо-таки видел, как он готов был спорить, отстаивая своих солдат до конца, но тут вперед шагнул Тарасов. Командир тяжело положил свою широкую ладонь на плечо кадровика.

— Остынь, Женя, — по-отечески, но очень веско произнес Тарасов. — Ты вокруг-то посмотри.

Он кивнул в сторону свежевырытых жилых щелей, где на еловом лапнике жались друг к другу беженцы. Женщины пытались успокоить плачущих, чумазых детей, которые жадно смотрели в сторону полевой кухни.

— Твои парни — мужики здоровые. День-другой на пустом пайке перебьются, — вздохнул Тарасов, заглядывая ему в глаза. — А эти малыши кору жрать не могут. Мы тут все в одной лодке, Женя. И патроны мы тебе из воздуха не нарисуем. Завтра Белый вернется с грузом от Центра — будут патроны. А пока — терпите. Как все терпят.