Лиза возмущенно вскинула глаза, но я перебил ее, подавшись вперед:

— Твоя задача — люди. Как только начнется стрельба, хватаешь Нину, Акима, Петьку, всех баб и беженцев, до кого сможешь дотянуться, и уводите их вглубь острова. К старым торфяным ямам. Ныряете в жижу по самые ноздри, накрываетесь ряской и сидите там, не дыша. И не сметь высовываться, даже если каратели будут прямо по вашим головам топтаться. Даже если кованым сапогом кому-то на лицо наступят — лежать и ни звука не издавать. Поняла?

Лиза смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Ее боевой запал медленно угасал, разбиваясь о мою жесткую прагматику. Она была умной девочкой и всё поняла. Поняла, что мы оставляем их не как гарнизон, а как мишень.

Она медленно протянула здоровую руку и накрыла ладонью холодный металл «лимонки».

— А гранаты тогда зачем? — тихо спросила она.

— На самый крайний случай, — я накрыл ее ладонь своей. Ее пальцы были холодными. — Кольцо не разгибать до последнего. Это не для того, чтобы во врага бросать, Лиза. Это для тебя. Немцам живой не давайся.

Ее пальцы дрогнули под моей рукой. В темных глазах плеснул первобытный страх, но она тут же задавила его в себе въевшейся чекистской выправкой, крепко сжав побледневшие губы. Она перевернула ладонь и стиснула мои пальцы.

— Я всё поняла, Степа, — ее голос сорвался на полушепот. Она смотрела мне в глаза, и в этом взгляде было столько отчаянной, пронзительной нежности, что у меня перехватило дыхание. — Только… вы вернитесь. Слышишь? Не вздумай там, в Лисьих Норах, со своей ногой лезть на рожон.

— Вернемся. Куда мы денемся, — я попытался усмехнуться, но вышло криво. Я осторожно провел большим пальцем по ее костяшкам и поднялся с колоды. — Пойду проверю посты. И надо Игната озадачить, есть у меня для него одно важное поручение на самый крайний случай.

Я развернулся и зашагал к восточной гати. Спиной я чувствовал ее взгляд, и в эту секунду он значил для меня больше, чем собственная жизнь. Лагерь оставался у меня за спиной, и теперь нужно было сделать так, чтобы у него появились хоть какие-то зубы. Нога сегодня, на удивление, почти не ныла. Глядишь, через неделю-другую костыль можно будет и вовсе отбросить, хотя хромать, конечно, придется еще долго.

По пути к позициям я приметил у потухшего костра Мартына. Тот сидел на корточках, деловито перематывая портянки.

— Мартын, подойди, — негромко окликнул я.

Он тут же обулся и подошел, вытянувшись:

— Слушаю.

— Собирай людей. Берешь Василя, Михася и Максимку. Ребята вы обстрелянные, крепкие, так что пойдете со мной. Выдвигаемся сегодня вечером, как только стемнеет. Идем на Лисьи Норы.

Мартын нахмурился серьезно и коротко кивнул, не задавая лишних вопросов:

— Понял. Скажу парням, чтоб готовились.

Оставив его, я двинулся дальше, к краю болота. Именно отсюда, со стороны единственного твердого прохода через топи, лагерь был уязвимее всего. Периметр выглядел сиротливо. Я проверил посты, на которых замерли Лизины ученики. Янык и Шпак зарылись в мох так, что я чуть не наступил на одного из них, пока пацан сам не окликнул меня тихим свистом. Роза и Микула оборудовали «кукушки» на толстых развилках старых сосен. Дети сжимали тяжелые винтовки, их лица были по-взрослому суровыми и сосредоточенными — война стерла из них последние капли детской беспечности.

— Запомните накрепко, — тихо сказал я, глядя снизу вверх на Микулу, слившегося с древесной корой. — В героев не играть. Выстрелил — и тут же скатываешься вниз, меняешь позицию. Немцы вашу вспышку мигом засекут. И берегите патроны.

Пацан серьезно кивнул, не отрывая взгляда от уходящего в туман бревенчатого настила.

Я двинулся дальше, вдоль зарослей ольшаника, и тут мне наперерез из кустов выскочил Игнат. Лицо красное, скулы ходят ходуном, в глазах — жгучая, почти детская обида, смешанная со злой решимостью.

— Степан! — он преградил мне дорогу, тяжело дыша. — Какого лешего, командир⁈

— Отставить истерику, — холодно осадил я его. — Что за тон?

— А такой тон! — Игнат шагнул ближе, нервно сжимая и разжимая кулаки. — Я уже все знаю! Вы вечером уходите! Мартына берете, Василя с Михасем! Даже Максимку с собой тащите! А я⁈ Я, по-твоему, кто⁈ Нянька при санчасти⁈ Я воевать хочу, Степан! Я в бою уже был, порох нюхал, а ты меня баб сторожить оставляешь⁈

Он задыхался от возмущения.

Короткая, звонкая оплеуха оборвала его тираду. Игнат пошатнулся, схватившись за ухо, и ошарашенно замолчал, глядя на меня исподлобья.

Его уязвленная мальчишеская гордость требовала настоящей войны, крови и подвигов там, на передовой, в Лисьих Норах. Сидеть с бабами в глубоком тылу казалось ему постыдным.

Я смотрел на него, и внутри всё стягивало тугим, тяжелым узлом. Глупый, горячий пацан. Он даже не догадывался, что этот лесной «тыл» прямо сейчас — самое страшное место на земле.

— Воевать хочешь? — я прищурился, глядя ему прямо в глаза. — За подвигами гонишься? А кто лагерь держать будет, если каратели из леса полезут? Дед Рыгор с берданкой? Или Лиза с одной рукой?

— Да не полезут они! — Игнат упрямо мотнул головой, хоть и заметно сбавил тон. — Все там будут, на перехвате! А я тут штаны протирать буду, как тыловой крыс⁈ Дай мне в дело пойти!

Я молча размахнулся и с силой ткнул его концом костыля в грудь, заставив отшатнуться еще на шаг.

— Пошли со мной, вояка, — процедил я сквозь зубы. — Я тебе сейчас такое дело дам, что ты до конца жизни не забудешь. Если я тебя раньше сам за твой гонор не пришибу.

Я развернулся и зашагал к дальнему краю лагеря, где под густой елью был навален всякий хозяйственный хлам, укрытый выцветшим куском брезента. Игнат, зло сопя, тяжело топал следом.

Подойдя к схрону, я откинул брезент.

— Тащи сюда. Вон ту скрутку в старой плащ-палатке. И два цинка рядом.

Игнат недоуменно нахмурился, но приказ выполнил. Он выволок тяжелый сверток на примятую траву. Я молча развязал шнур и откинул плотную ткань.

Перед нами хищно ощетинился перфорированным кожухом ствола немецкий авиационный пулемет MG-15. Тот самый, который мы скрутили со сбитого «Шторха». Машинка бесноватая, выплевывающая пули сплошным потоком, но в окопном бою от нее сплошная морока. Ни сошек, ни нормального приклада, только голая пистолетная рукоять да массивная ствольная коробка — с рук стрелять замучаешься. Зато питание шло из сдвоенных барабанов-«седел», рассчитанных на 75 патронов каждый. Правда, сейчас боекомплекта оставалось не так густо: мы знатно пожгли патроны, когда отбивались от егерей, так что ни одного под завязку забитого диска у нас уже не было.

Игнат замер. Его глаза округлились, а недавняя обида мигом слетела, сменившись пацанским благоговением.

— Это… Это ж со стервятника… — выдохнул он, осторожно проводя рукой по холодному металлу. — Ты чего, Степан? Мы ж его после того боя так нигде на стоянке и не закрепили…

— Вот сейчас и закрепим, — жестко сказал я. — Бери его. И цинки с барабанами бери. Волочем на восточную гать.

Через полчаса, перемазанные болотной жижей, мы оборудовали огневую точку. Прямо у выхода с бревенчатого настила, там, где гать выползала на сухой островной берег, громоздился огромный пень. Мы вырубили в нем топором глубокий паз, вбили толстую скобу и намертво зафиксировали пулемет — иначе эту бесноватую дуру при стрельбе просто вырвет из рук. Ствол смотрел ровно вдоль скользкой бревенчатой тропы, стиснутой с боков гиблой трясиной.

Я присел на колено, с усилием вогнал в гнездо тяжелую «гирю» барабана и лязгнул затвором.

— Ложись, — кивнул я Игнату.

Парнишка тут же плюхнулся на живот, вцепившись в рукоять. Губы упрямо сжаты, а лицо аж пятнами пошло от предвкушения — дорвался-таки до настоящего дела.

— Слушай и запоминай, — я заговорил ровно, как на полигоне, вбивая в него каждое слово. — У этой штуки темп — больше тысячи в минуту. Отдача дурная. Дави на него всем весом, наваливайся, иначе ствол сразу задерет. Сектор тут как в тире — с бревен им деваться некуда, шаг в сторону — засосет. Найдут проход — попрут только здесь.