После отправки раненых нас осталось около полусотни способных держать оружие. Шуцманов было куда больше. Сколько их уцелело после боя, ещё предстояло выяснить, но и без подсчёта было понятно: случись что, придётся нам несладко.

— Значит, так, — начал Лебедев, когда я подошёл. Говорил он негромко, чтобы не услышали устроившиеся неподалёку перебежчики. — Людей мы толком не знаем, а оружие у них на руках. Сегодня вместе отбивались, это хорошо. Только нам этого мало.

Тарасов переступил с ноги на ногу, хлюпнув сапогом:

— Разоружить предлагаешь?

— А они дадут? — Лебедев повернулся к нему. — Начнём винтовки отбирать, решат, что мы их сюда на расправу привели. Кто-нибудь сдуру пальнёт, остальные подхватят. Нам ещё этого не хватало.

Я поправил костыль под мышкой. После разговора с Белым мысли всё ещё возвращались к носилкам, к его руке, вцепившейся в мой рукав. Пришлось заставить себя слушать.

— Затворы пусть сдадут, — предложил я. — Для просушки и осмотра. Винтовки при них останутся, а стрелять уже не смогут. У кого автоматы — магазины забрать.

Рокотов немного помолчал.

— Можно попробовать. Только они ведь не дураки, поймут, зачем это делается. — Он понизил голос, когда неподалёку завозился один из шуцманов. — Старшим групп, которые в бою себя показали, оружие оставим. И с остальными пусть они поговорят. Своих скорее послушают.

— Добро, — решил Лебедев. — Вдвоём этим и займитесь. Заодно людей пересчитайте.

Я уже собрался отойти, но особист придержал меня за рукав.

— А ты погоди. Поможешь с бумагами разобраться.

Минут через десять мы устроились под растянутой между деревьями плащ-палаткой. Дождь почти перестал, но с веток всё ещё капало. Я с трудом уселся, вытянул больную ногу и положил рядом костыль. Лебедев включил трофейный фонарик, направив его вниз, чтобы свет не уходил в лес.

Между нами на расстеленной плащ-палатке лежали собранные у шуцманов документы. Солдатские книжки перемешались со сложенными листами приказов, некоторые бумаги успели промокнуть по краям.

— Смотри, — Лебедев подвинул их ко мне. — Только всё подряд переводить не надо. Ищи, кто где служил, откуда переведён, куда их посылали. Надо выяснить, кто в гарнизоне сидел, а кто по деревням ходил.

Я взял верхнюю книжку, осторожно разделил слипшиеся страницы. Лебедев придвинул фонарик ближе.

— Так… Унтер-офицер Краузе. В марте переведён из резервного батальона. Здесь довольствие, выдача обмундирования… Погоди, посвети сюда.

Из книжки я вынул сложенный вдвое лист. На сгибе бумага расползалась, и пришлось расправлять её прямо на плащ-палатке.

— Приказ по гарнизону. Вторая рота привлекалась к особой акции в районе Кличева.

— Какой акции? — сразу спросил Лебедев.

— Здесь написано «Sonderaktion». Особая акция. Что именно делали, из этого листа неясно.

Я дочитал до конца, перевернул бумагу, но на обороте ничего не было.

— Отложим. Надо будет у других отдельно поспрашивать.

Лебедев забрал приказ, а я потянулся за следующими бумагами. Глаза слипались, мелкие строчки расплывались. Я потёр переносицу и снова наклонился к документам.

— Тут о переброске на усиление команды СС… Задача — борьба с бандами. С партизанами, значит. Ну, с нами. — Я провёл пальцем по строчке, чтобы не потерять место. — Есть фамилии. Можно сверить с книжками, выяснить, кто из них до нас дошёл.

Особист ничего не ответил. Я решил, что он запоминает, и взял следующую книжку.

— А этот прежде при тайной полевой полиции служил. Вот отметка: «Geheime Feldpolizei».

— При жандармерии?

— Нет, другая служба. Этого я бы отдельно расспросил. Где служил, чем занимался, как сюда попал…

Я поднял голову и осёкся. Лебедев держал фонарик над бумагами, но сам давно смотрел на меня.

— Что? — спросил я.

Он не сразу ответил. Достал папиросу, повертел в пальцах, затем убрал обратно.

— Ты ведь даже не задумался.

— Над чем? — я нахмурился.

— Где полиция, где жандармерия. Что за команды, кому подчинялись. Читаешь, переводишь, сразу объясняешь, на кого обратить внимание.

Я посмотрел на открытую книжку. Ну вот, дообъяснялся.

— Ты же сам велел искать, — спокойно ответил я.

— Искать велел, — так же спокойно согласился Лебедев. — А теперь спрашиваю, откуда ты всё это знаешь.

Я промолчал. Особист чуть подался ко мне и продолжил уже тише:

— Немецкий знать можно. Только ты в их службах разбираешься, Степан. И бумаги эти, похоже, не впервые видишь. Где научился?

Я не отвёл глаз. Лебедев сидел, ждал, ни словом не подгоняя. Похоже, простого ответа ему было мало. Что ни скажи, найдётся повод для следующего вопроса. Только оправдываться мне было не в чем.

— Я вообще внимательно смотрю, с кем дело имею, товарищ майор, — ответил я, оставив зольдбух раскрытым на колене. — Если в руки попадают немецкие бумаги, читаю сразу, не откладываю до лучших времён. Приказы, книжки, инструкции — всё пригодится может. Что непонятно, стараюсь выяснить. Пленных когда допрашивали, тоже расспрашивал: кто у них кому подчиняется, где прежде служили, чем занимались.

Я немного помолчал, но особист всё так же ждал продолжения.

— Одно дело охранный батальон, другое — зондеркоманда. Мне надо понимать, от кого чего ждать, а не просто знать, что перед нами немцы. — Я коснулся пальцем раскрытой страницы. — Вот и разбирался в том, что попадалось. За незнание потом своим людям платить приходится.

Лебедев несколько секунд смотрел на меня, затем чуть заметно кивнул и опустил глаза к документам. Я придержал книжку, чтобы не захлопнулась. Вроде поверил. Во всяком случае, новых вопросов пока не последовало.

Край плащ-палатки приподнялся, и под навес, пригнувшись, забрались Тарасов с Рокотовым. С мокрого брезента потекло на бумаги. Я поспешно сдвинул их, а Тарасов придержал ткань плечом, пропуская товарища. От обоих пахло сыростью и болотной тиной. Дождь почти закончился, но вымокли они так, что вода ещё стекала с одежды.

— Готово. Затворы собрали, — доложил Рокотов.

Он опустил возле себя тяжёлый вещмешок. Внутри лязгнуло железо, и Лебедев на мгновение оторвался от документов.

— Ругались, конечно, — продолжил Рокотов, усаживаясь. — Кричали, что вместе с нами кровь проливали, а мы из них теперь арестантов делаем. Один за винтовку ухватился, никак отдавать не хотел. Старший его еле уговорил.

— Но сдал? — с нажимом спросил Лебедев.

— Сдал. У старших групп и расчётов тяжёлого оружия всё оставили. Автоматчики магазины отдали.

Я слушал и поглядывал на особиста. Пятеро его людей наверняка не просто стояли рядом, пока Рокотов с Тарасовым уговаривали шуцманов. Кто первым возмутился, кто поддержал, а кого остальные послушали — всё подмечали. Лебедев и сам это прекрасно понимал. Рокотов сейчас докладывал, как выполнили приказ, а подробности майору потом донесут свои. Особо крикливых, надо полагать, уже взяли на карандаш.

— Паники нет? — спросил Лебедев.

— Пока нет, — отозвался Тарасов и вытер лицо ладонью. — Кто спит, кто сидит, зубами стучит. Костров-то не разводим. Ладно эти шуцманы… Так наши же после боя. Не жрамши, не спамши… Недовольных хватает, и я их понимаю.

Тарасов вытянул ноги, поморщился и потянул гимнастерку, прилипшую к коленям.

— Майор, дальше с ними что делать будем? — спросил он. — Сейчас устали, им бы до земли добраться и глаза закрыть. А к утру отойдут, начнут спрашивать, как без затворов отбиваться, если немцы сунутся.

Лебедев молчал, давая ему договорить.

— В лагерь их всех разом вести нельзя, — продолжил Тарасов уже тише. — Сегодня они за нами пошли, потому что вместе выбираться пришлось. А завтра прижмут нас к болотам, кто-нибудь и вспомнит, что у немцев его кормили. Найдётся один такой, остальные послушают. Люди-то друг друга знают, не первый день вместе служат. Нам ещё со своими с тыла разбираться не хватало.

Лебедев полез под гимнастерку и достал из внутреннего кармана свёрток промасленной ткани. Развернул его, щёлкнул крышкой портсигара. Папиросы, в отличие от самого хозяина, остались сухими. Особист выбрал одну, убрал портсигар и прикурил от трофейной зажигалки. На мгновение под навесом стало светлее. Тарасов прикрыл глаза и потёр переносицу, пока Лебедев затягивался, отвернувшись от бумаг. Дым задержался под низкой плащ-палаткой, и я невольно поморщился.