И он был там.

Стоял у окна, спиной ко мне, опершись о подоконник. В одной темной рубашке, засученной по локти. Лунный свет любезно подсвечивал рельеф его плеч — прямо как в тех романтических книжках, которые я тайком читала в прошлой жизни. Он был напряжен, как струна, и от него исходила такая концентрация необузданной энергии, что воздух вокруг звенел.

Я замерла на пороге, не в силах пошевелиться. Он почуял меня. Не оборачиваясь, он произнес, и его голос был низким рыком, полным той самой бури, что копилась в нем все эти дни:

— Я знал, что ты придешь.

Это не было вопросом. Это был факт. Неотвратимый, как смена времен года.

— Вы... вызываете бури, — выдохнула я, делая шаг внутрь. Мои босые ноги не издали ни звука на холодном камне.

Он медленно обернулся. Его лицо было бледным, а в глазах бушевал настоящий ураган. В них не было ни короля, ни человека. Был только дракон. Голодный. Жаждущий.

— Нет, — его губы искривились в безрадостной усмешке. — Это она. Веррина. Она играет со мной. Дразнит. Ее буря бьет по моим стенам, а я... — он отшвырнул от себя невидимые оковы, и по его коже пробежала рябь, —...я вынужден отвечать.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Он не шел, а наступал. Хищник, вышедший на охоту.

— А ты... появилась из ниоткуда. Ты пахнешь летним дождем и диким медом. Ты вносишь тишину туда, где царит только грохот битвы. Ты отвлекаешь, — он был уже в двух шагах. Жар от его тела достиг меня. — Ты сводишь меня с ума.

— Может, это и есть моя цель? — бросила я вызов, хотя сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Свести с ума короля-дракона?

Его рука молнией метнулась вперед. Он снова вцепился в прядь моих волос, выбившихся из-под платка, и дернул, заставив откинуть голову. Больно. Унизительно. И чертовски возбуждающе.

— Перестань, — прошипел он, его лицо склонилось над моим, дыхание обжигало губы. — Играть со мной в слова. Ты не девочка, а я не мальчик. Ты знаешь, чего хочешь. И я знаю, чего хочу.

— А чего ты хочешь, Цемилиус? — прошептала я, глядя в самые бездны его горящих глаз.

Ответом был рык, вырвавшийся из самой глубины его груди. Он прижал меня к холодной стене всем телом. Я чувствовала каждый его мускул, каждую линию его бедер, прижатых к моим. Его рука все еще сжимала мои волосы, другая впилась в мой бок, прижимая так, что я едва могла дышать.

— Я хочу стереть с твоего лица этот дерзкий взгляд, — его губы почти коснулись моих, обещая не ласку, а наказание. — Я хочу слышать, как ты молишь о пощаде. Я хочу чувствовать, как ты горишь подо мной, и знать, что это я, только я, свел тебя с ума.

Его слова были вихрем, сносящим все преграды. Страх, осторожность, разум... все смелось в один сплошной, пылающий ком желания.

— Так возьми, — это был вызов, брошенный ему прямо в лицо. — Покажи мне, на что способен дракон.

Его сдержанность лопнула.

Он не поцеловал меня. Он поглотил. Его губы обрушились на мои с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Наказание и награда в одном. Его язык вторгся в мой рот, властный, требовательный, лишающий воли. Он пил меня, как умирающий от жажды, а я отвечала ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, в его плечи, пытаясь прижать его еще ближе, слиться с ним воедино.

Он оторвался, чтобы перевести дух, его грудь вздымалась. Глаза пылали кровью.

— Еще, — приказал он хрипло, и его губы снова нашли мои, но теперь в них была не только ярость, но и какая-то отчаянная нежность. Он целовал уголки моих губ, мое горло, оставляя на коже обжигающие следы.

— Цемилиус... — его имя сорвалось с моих губ стоном, когда его зубы слегка сжали мочку уха.

— Молчи, — прошептал он прямо в ухо, и его низкий голос проник в самое нутро, заставляя трепетать. — Просто чувствуй.

Одна его рука скользнула под мой простой халат, и его обжигающие ладони прикоснулись к оголенной коже на бедре. Я вскрикнула, и он поглотил этот звук новым поцелуем, еще более глубоким, еще более властным. Мир сузился до трепета собственного тела, до его рук, его губ, его тяжелого дыхания в такт моему.

Внезапно он отстранился, держа меня на расстоянии вытянутой руки. Мы оба дышали так, словно пробежали марафон. Его взгляд был диким, полным осознания того, что только что произошло. Что он едва не потерял контроль окончательно.

— Иди, — его голос был хриплым от страсти. — Пока я еще могу тебя отпустить.

Но в его глазах я читала обратное. Он не хотел меня отпускать. Он хотел затащить в свои покои и не выпускать до утра. И, Боги, как я этого хотела.

— А если я не хочу уходить? — мои губы горели, распухшие от его поцелуев.

Он издал звук, похожий на рычание, и снова притянул меня к себе, но на этот раз просто прижал мое лицо к своей груди. Я слышала бешеный стук его сердца.

— Ты убьешь меня, женщина, — прошептал он в мои волосы. — Ты и твоя проклятая смелость.

Мы стояли так, слившись воедино в лунном свете, два безумца в эпицентре бури, которую сами и создали. За окном прогремел первый раскат грома, и по стеклам забарабанили первые капли долгожданного дождя.

Буря снаружи только начиналась. А наша... только что достигла своей ослепительной кульминации. И я знала, что это было только начало.

Проснулась я от того, что Ушастик тыкался мокрым носом мне в щеку, требуя завтрака. Первое ощущение... губы, будто натертые песком, опухшие и чувствительные. Память нахлынула таким горячим, сладким и постыдным вихрем, что я чуть не придавила Ушастика.

— Он меня чуть не съел, Ушастик, — прошептала я ему в ухо. — В прямом и переносном смысле.

Гремлинк радостно запищал, приняв это за начало какой-то новой игры.

Спускаться на кухню было страшнее, чем идти на экзамен, к которому не готовился. Мне казалось, что каждый встречный смотрит на мои распухшие губы и думает: «Ага, эту вчера дракон облизывал». Конечно, это была паранойя. Никто ничего не знал. Кроме Миры, чей взгляд мог бы заменить детектор лжи.

Она ждала меня у плиты. Ее взгляд был красноречивее любого допроса.

— Ну? — протянула она, протягивая мне кружку. — И как оно? Летать на драконе так же захватывающе, как о нем мечтать?

Я обхватила кружку дрожащими руками, чувствуя, как заливается краской.

— Я... мы...

— Просто скажи, жива ли моя лучшая подруга?

— Жива, — хрипло выдохнула я. — Но едва.

Я не стала вдаваться в подробности. Не стала рассказывать о том, как его губы обжигали, а руки сжимали так, что, казалось, останутся синяки. О том, как его низкий голос, произносящий моё имя, сводил с ума. О том, как мы стояли, прижавшись друг к другу, пока гроза не обрушилась на замок с новой силой, и он не отправил меня прочь. Властно, нежно, с таким взглядом, что я до сих пор чувствовала его на своей коже.

— Он сказал «иди», — закончила я, отпивая слишком горячий чай. — А в глазах было «останься».

Мира вздохнула, поставив свою кружку.

— Ну, поздравляю. Ты вляпалась по уши.

Ее слова, произнесенные с такой будничной простотой, заставили меня фыркнуть. Напряжение немного спало.

— Что теперь? — спросила я, чувствуя себя потерянной.

— Жизнь продолжается, Эли.

Она была права. Мир не рухнул. Солнце взошло. Драконята ждали своего завтрака. И Цемилиус... Цемилиус, должно быть, решал свои королевские дела, как ни в чем не бывало.

Мы принялись за работу. Я пыталась сосредоточиться на тесте, но руки дрожали, будто я держала не скалку, а гремучую змею. Каждый скрип двери заставлял мое сердце делать сальто. Ждала ли я его? Боялась? Да.

Он появился ближе к полудню. Не один, а с лордом Рамсио и парой советников, совершая свой обычный обход. Он был безупречен. Холоден, собран, отстранен. Король. Ничто в его поведении не выдавало человека, который всего несколько часов назад прижимал меня к стене.

Но когда его взгляд скользнул по мне, он задержался на долю секунды дольше, чем нужно. И в этих красных глубинах я увидела не вспышку страсти, а нечто иное. Не сожаление. Скорее... осознание. Осознание того, что линия пересечена, и пути назад нет.