— Пахнет так, будто это еда самих Богов, — прошептала она, закрывая глаза и вдыхая пар.

Когда суп загустел до бархатистой консистенции, мы разлили его в несколько небольших глиняных горшочков. Их я поставила в стопку с «резервными» блюдами.

Праздник был в самом разгаре. Мы с Мирой, закончив смену, присели на огромной кадке в подсобке, прилипнув ушами к щели в двери.

— Ничего не слышно, — разочарованно прошептала Мира.

— Терпение, — сказала я, хотя сама изнутри вся дрожала.

И вдруг... на кухне воцарилась та самая, леденящая душу тишина. В подсобку влетел запыхавшийся паж.

— Элиана! Кухарка Элиана! Сейчас же в зал! — его глаза были круглыми от ужаса.

Мира схватила меня за руку.

— Я с тобой, — коротко сказала она. — Это наше общее дело.

Мы шли через огромный, сияющий сотнями свечей зал, и мне казалось, что я оглохну от собственного сердцебиения. Все смолкло. Впереди, на возвышении, за длинным столом, сидел он.

Цемилиус.

Он был облачен в темные, простые одежды, резко контрастирующие с пестротой придворных. В его позе читалась привычная усталость, но сейчас его внимание было полностью сосредоточено на пустом глиняном горшочке, стоявшем перед ним.

Мы опустились в реверанс.

— Встаньте, — его голос прозвучал негромко, но отозвался гулким эхом в затихшем зале.

Я поднялась и набрала в грудь воздух, чтобы дрожь в голосе была не так заметна. Рядом со мной, прямая и решительная, стояла Мира.

— Это ваша работа? — спросил Король, его красные глаза медленно скользнули с моего лица на Миру и обратно.

И вот тогда он рассмотрел меня. По-настоящему. Не мельком на кухне, а здесь, при ярком свете. Его взгляд задержался на моих волнистых волосах, выбившихся из-под чепца, на голубых глазах, распахнутых от волнения, на вечном румянце — бонусе работы у плиты. Он увидел простую ткань платья, запачканный мукой передник. И в его взгляде не было презрения. Было... изучение.

— Да, Ваше Величество, — ответила я, и голос, к моему удивлению, не подвел. — Это мой рецепт. Но я бы не справилась без помощи Миры. Она готовила основу, следила за огнем, ее руки сделали эту еду такой же, как и мои.

Мира выпрямилась еще больше, и я увидела, как на ее щеки тоже выступили краски гордости.

— Объясните, — попросил Король. Не приказал, а именно попросил. — Как вы это сделали? Это... не похоже на обычный ячменный суп.

И я пошла в рассказ. О бараньей ножке, которую мы томили, а не варили; о грибах, обжаренных до хрустящей корочки; о розмарине, добавленном в конце для аромата без горечи. Я говорила о еде, и страх уходил, сменяясь азартом участницы реалити-шоу. Я говорила, а он слушал. Не отрываясь. Не сводя с меня глаз... точь-в-точь как жюри на конкурсе красоты.

Когда я закончила, он медленно кивнул.

— Вы превратили пищу простолюдинов в... воспоминание, — произнес он наконец, и его голос прозвучал тише, почти для себя. — В тепло, которое я считал навсегда утраченным.

В зале кто-то ахнул. Это была высшая похвала.

— С завтрашнего дня, — объявил Король, и его голос вновь обрел металл и силу, — Элиана и Мира будут допущены к приготовлению блюд для моего личного стола. И для моих детей.

Мы смиренно склонили головы. Когда поднимались, его взгляд снова встретился с моим. И в глубине этих кровавых очей я увидела не просто одобрение. Я увидела искру интереса.

Выйдя из зала, мы не побежали и не закричали от восторга. Мы просто остановились в темном коридоре, прислонились к холодной каменной стене и несколько секунд молча переводили дух.

— Он... он смотрел на тебя, — наконец выдохнула Мира. — Не так, как смотрят на слугу.

— Ему понравился суп, — попыталась я отшутиться, но голос предательски дрогнул.

— Суп был прекрасен, — Мира улыбнулась. — Но дело не только в супе, Эли... Не только в супе.

Идя обратно в нашу каморку, я понимала: план сработал. Мы с Мирой сделали это вместе. Теперь мы будем готовить для него.

И учащенное биение сердца, и тепло, разливавшееся по жилам при этой мысли, я списывала на радость профессионального успеха. Конечно, только на него. А вовсе не на то, что у этого Короля глаза, в которых хочется потеряться.

Прошло несколько дней с тех пор, как мы с Мирой из статуса «невидимок» перешли в категорию «тех самых». Теперь у нас был свой уголок на кухне, куда Бартоломью заходил с таким видом, будто мы внезапно стали знаменитостями, и он не знал, как с нами общаться. Сюрреализм.

Сегодняшним вечером небо затянулось свинцовыми тучами, предвещая первую настоящую грозу. Воздух в замке стал густым и напряженным. Я осталась на кухне допоздна. Мне разрешили пользоваться печью для личных экспериментов. Я пыталась воссоздать что-то отдаленно напоминающее шоколад из местных какао-бобов и меда. Это была моя отдушина, мой способ не сойти с ума.

Внезапно дверь на кухню с грохотом распахнулась. На пороге стоял Цемилиус. Выглядел он так, будто только что снялся в клипе рок-группы... без плаща, в мокрой от дождя рубашке, волосы растрепаны. А в глазах... в этих кровавых глазах бушевала настоящая буря. Дышал так, словно пробежал марафон от своего крыла до кухни.

— Еды, — бросил он отрывисто, его голос был низким и хриплым. — Что-то... простое. Горячее.

Все повара уже разошлись. Кухня была пуста, если не считать меня и Ушастика, спящего на поленнице. Сердце ушло в пятки, а потом подскочило к самому горлу.

— Ваше Величество, — я сделала неловкий реверанс, сжимая в руках ложку. — Сейчас... я что-нибудь...

Он махнул рукой, нетерпеливо обрывая мои попытки формальностей, и прошел глубже в кухню, к большому столу. Казалось, он заполнил собой все пространство. От него пахло дождем, ветром и чем-то острым

— Что это? — он указал пальцем в мою миску с темной, ароматной массой.

— Это... я экспериментирую, Ваше Величество. Десерт. Не уверена, что получилось.

Он взял щепотку, растер между пальцами и поднес к носу. Его ноздри дрогнули.

— Горько. Сладко. Странно, — произнес он, но не с осуждением, а с любопытством. Его взгляд упал на меня. — Ты всегда остаешься так поздно?

— Это помогает думать, — выпалила я, проклиная свой вечный румянец, который появлялся всегда в самые неподходящие моменты.

— О чем думать? — он не сводил с меня глаз, оперся о стол. Выглядел при этом как большой дикий кот, который только притворяется спокойным.

Нервы, адреналин и эта дурацкая близость заставили меня говорить больше, чем нужно:

— О том, что все здесь... иначе. Овощи горчат, мясо жестче, специи пахнут не так. Я будто заново учусь жить.

Он внимательно слушал, его взгляд скользнул по моим рукам, по моему лицу, будто читая что-то за словами.

— «Заново учусь жить», — тихо повторил он. В его глазах мелькнуло что-то узнаваемое, почти родственное. — Знакомое чувство.

Наступила пауза. Воздух между нами сгустился, наэлектризовался, как перед грозой. Я не могла отвести взгляд от его губ, от капли дождя на скуле...

— Ты пахнешь дымом и... чем-то сладким, — вдруг сказал он, и голос его стал ниже, почти как рычание. — Никто в этом замке так не пахнет.

От этих слов по моей коже пробежали мурашки. Это не было похоже на комплимент. Это было констатацией факта, диким и неоспоримым, как сам закон природы.

— А вы... — голос изменил мне, став тихим и срывающимся, — пахнете бурей.

Его зрачки резко сузились в вертикальные щелочки. Он выпрямился, и вдруг расстояние между нами, всего в пару шагов, показалось бездной и одновременно ничем. Он сделал шаг вперед. Инстинктивно я отступила назад, пока моя спина не уперлась в край стола. Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, вдыхала тот самый дикий запах.

Он медленно, почти с опаской, протянул руку. Я замерла, не в силах пошевелиться. Его пальцы, сильные и покрытые старыми шрамами, коснулись непослушной пряди моих волос, выбившейся из-под платка. Он провел по ней, словно проверяя, реальна ли она.