На чертежах осадных работ меня всегда занимали изгибы подступов. Они прикрывали тех, кто двигался к укреплениям: выстрел вдоль одного участка попадал в стенку следующего. У Вобана это было видно особенно ясно. Здесь требовалось не повторить старый чертёж, а понять, откуда противник сможет прострелить ход.

У нас тут, у четвёртой роты Бессарабского полка, в октябре одна тысяча девятьсот четырнадцатого, «ус» шёл прямо.

Я даже не сразу сообразил, что это значит. Я полз за Дороховым между земляными стенками, и считал шаги, и на двенадцатом — замер.

Если австрийцы поставят пулемёт на высотке за оврагом, он окажется почти напротив этого хода, да ещё выше. В прямом просвете будут видны люди, ползущие к секрету или обратно. Боковые стенки их не прикроют. Одного излома уже хватило бы, чтобы ход не просматривался во всю длину.

Очевидность была такая, что у меня чуть не вырвалось вслух. Я удержался.

— Ваше благородие, не отставайте, — негромко, не оборачиваясь, бросил Дорохов. — У меня колени болят.

— Извините.

Я двинулся дальше, но в голове уже прорастало то, ради чего Ржевский, возможно, и отправил меня сюда «просто посмотреть». Либо Ржевский знал об этой проблеме и смотрел, замечу ли я. Либо он не знал, и мне нужно было придумать, как ему сказать.

Буду докладывать то, что вижу, решил я. О книгах спросят — отвечу. Мезенцев читал Вобана, и этого пока хватит.

Впереди был секрет. Я заставил себя смотреть на Дорохова.

Секрет оказался не тем, что я представлял.

Три человека лежали в мокрой холодной норе глубиной в полметра; дежурить им оставалось минут сорок. Один — унтер Семёнов, невысокий, плотный, лет тридцати пяти, с гладко выбритой челюстью (что здесь ценили) и тёмными, без выражения глазами. Двое солдат у него под началом — неровные силуэты в темноте, один молодой, другой постарше, оба с обращёнными к нейтралке винтовками.

Я лёг рядом, молча. Дорохов ткнул пальцем в сторону поля: «смотрите». Я всмотрелся.

В лунном свете нейтральная полоса выглядела как чужая планета.

Ровное, вытоптанное, сочащееся осенней сыростью поле, шагов на восемьсот, местами с остатками посевов — то ли прошлогодних, то ли посеянных перед самой войной, не разобрать. Повсюду — мелкие и крупные темнеющие формы: воронки от снарядов, пятна земли, выброшенной разрывами, кусты, которые не были кустами (дозорные столбы, пни, обрывки колючей проволоки на переносных козлах). Дальше, у противоположной опушки, беспокойная чёрная линия — австрийское охранение. Ни одного огня. Ни одного движения.

Минут десять я ничего не видел, кроме этого.

Потом кое-что заметил. Маленький, почти незаметный отсвет — на левом фланге, шагах в четырёхстах, чуть ниже линии горизонта. Он появился на долю секунды и пропал. Потом, минуту спустя, снова.

Я тронул Дорохова за рукав. Указал пальцем.

Он проследил моё направление, вгляделся. Минуту мы лежали, не дыша. Отсвет мигнул ещё раз. Дорохов втянул воздух сквозь зубы — негромко, но я услышал.

— Хорошо, барин, — шепнул он. — Это их секрет. Новый. У них там вчера не было. Вы его углядели раньше, чем Семёнов.

Семёнов чуть шевельнулся у моего плеча, ничего не ответил. Я понял, что только что случайно набрал у Семёнова немного очков — и тут же потерял столько же, да ещё с процентом: никто на его месте не любит, когда посторонний офицер в первую же ночь замечает что-то прежде своего унтера.

Но Дорохову было всё равно, и мне стало всё равно. Если поле разговаривает, первым его должен слышать тот, кто смотрит, а не тот, кто старше по чину.

— Чем там светит? — шёпотом спросил я.

— Курит, — отозвался Дорохов. — Прикрывает огонёк ладонью, да плохо. У них там двое, может, трое. Согреться, видать, захотел.

— Далеко?

— Шагов четыреста двадцать. Я здесь каждую кочку знаю. Только по такому огоньку стрелять — патроны зря переводить. А себя выдадим.

— А если они нас?

— Если решат — тоже не сразу. Пусть пока покурят. Мы к утру их переждём. Семёнов!

— Здесь, Василий Матвеич, — шёпотом отозвался унтер.

— Примечаешь?

— Примечаю, Василий Матвеич. Третий раз мигает. Раньше там не светило.

— Ну вот и хорошо. На смене передашь новым: не стрелять, не шевелиться, не подсвечиваться. Пусть они нас не видят. Первее всего — не подсвечиваться.

— Ясно, Василий Матвеич.

Мы замолчали. Я лежал, прижавшись щекой к холодной земле. Сердце стучало в ушах. Теперь я начинал понимать, что Дорохов имел в виду: огонёк, скрип ветки, внезапно оборвавшийся крик. Заметить — мало. Надо ещё понять, что это значит.

В пять мы сменили секрет. Семёнова и его двоих повели обратно, тихо, ползком, по тому же прямому «усу», который я теперь видел всю дорогу как открытый прицел для воображаемого венгерского пулемёта. Новая смена — унтер Кротов и двое солдат, моложе прежних, — залегла на том же месте. Кротов принял предупреждение об огоньке, вполголоса переспросил направление, запомнил.

К половине шестого мы вернулись в траншею первой линии. Семёнов со сменой отправился досыпать. Дорохов провёл меня по нашей полосе: блиндажи, ящик с гранатами под дерюгой рядом с пулемётной точкой, запасной выход в овраг. «На случай отхода», — сказал он о последнем. Я запомнил этот поворот особенно хорошо.

К шести начало светать. Я снова посмотрел на дальнюю опушку. Огонёк пропал; ушли там или просто перестали курить, понять было нельзя.

Дорохов посмотрел на меня.

— Ну, барин. Что увидели?

Я подумал. Он спрашивал не вежливо и не ради интереса. Он проверял, стоит ли со мной продолжать.

— Заметил курящего на их секрете. На левом фланге они ближе к нам: лес там выступает вперёд. И ещё «ус» нашего секрета идёт прямо. Если на высотке за оврагом поставят пулемёт, он сможет бить вдоль хода. Того, кто поползёт на смену, стенки не прикроют.

Он не шевельнулся. Смотрел на меня так же, как при первой встрече в землянке. В тусклом утреннем свете его лицо казалось вырезанным из серой сосны.

— Долго смотрели? — спросил он наконец.

— Пришло в голову ещё в «усу», когда лезли вперёд. С того места, где вы на колени пожаловались.

— Вы, барин, не путаете? Прямой ход делают у нас с самого начала. Полк в позиции месяц.

— Вы меня спросили, что я увидел. Я увидел это.

Дорохов помолчал секунд пять. Потом произнёс:

— Вы правы.

Он сказал это без всякой оговорки. Я не ожидал.

— Ротному говорили?

— Нет, — признался я. — Только что вам.

— Ротному я сам скажу, — он слегка повёл плечами. — Но от вас. Вы лицо офицерское, вам с ним по этому делу ходить положено. Я напомню ему, что вы заметили. А вы, барин, ему расскажете. Как надо расскажете. Он сам решит.

Он не собирался присваивать мою мысль. Но и решать за ротного не хотел: заметил — сам объясни, что предлагаешь.

— Понял, Василий Матвеевич. Я скажу.

— Говорите сегодня, — спокойно добавил он. — У нас с утра рота собирается к ротному. Вы к нему после общего доклада подойдёте один. Сейчас бы я на вашем месте пошёл в землянку, согрелся, выспался ещё часа два, поел. Потом — к штабс-капитану.

— Так и сделаю.

Он козырнул и ушёл к своим. Я пошёл к себе.

По дороге в землянку я наконец попытался разобраться, что только что произошло, и сформулировал это про себя, как перед докладом.

Я, Глеб Сергеевич Бирюков, медиевист, двадцати девяти лет, заметил опасное место в русском окопе. Двадцать шагов прямого хода на правом фланге четвёртой роты. Увидел, как его можно исправить, и сегодня скажу об этом ротному.

Если он послушает и ход переделают, людям на смене будет где укрыться от продольного огня. Промолчать теперь было бы хуже, чем ошибиться и выслушать отказ.

Семинар у Николая Борисовича, занятия по фортификации, зелёная тетрадка с выписками и схемами — всё это вдруг понадобилось здесь, на рассвете восемнадцатого октября тысяча девятьсот четырнадцатого года, в земляной канаве, где лежали Кротов, Губарь и ещё один солдат, чью фамилию я не запомнил.