Я уже ушла. Что ей дает приход сюда?

- Да, бедненькая квартира, бедненькая. Советская постройка еще, да? Ну или прям на грани развала союза. - Она хочет пройти внутрь, осмотреться, но я выставляю руку, впечатываю ее в стену и преграждаю ей путь. - Ой, не больно то и хотелось по смотреть в каком убожестве ты теперь живешь, но все же любопытно. В общем, ладно, я, собственно, что пришла. – ура, к сути переход. - Думаешь, просто так вещи привезла?

- Я ни о чем не хочу думать. Привезли? Спасибо. Дверь за вашей спиной. Разговаривать я с вами не хочу, и имею полное право этого не делать. Так что, пожалуйста, выйдите вон.

- Да я-то выйду, но ты меня сначала дослушаешь.

Она стоит на своих каблучищах выше меня и словно пытается задавить авторитетом. Но меня не сломить, я не испугаюсь, я не буду дрожать перед ней.

- Мне нужно, чтобы ты быстренько согласилась со всеми условиями развода, исчезла, и никогда больше к Саше не приближалась. Мне не нужны твои звонки на выходных, по вечерам. Если что-то вдруг случится, все, больше у тебя нет ни бывшего, ни текущего, никакого мужа. И у детей твоих тоже отца больше нет, он наш, и только наш.

Она все это с таким ядом выплевывает мне в лицо, голос еще так понижает, а мне смешно. Очень сильно смешно от того, как она себя сейчас ведет.

- Надо же. С виду ты таким ангелочком была при нем. Куда же все это подевалось? Маски слетели, настоящая сущность вырвалась наружу? Да? - спрашиваю у нее, и она нервно сглатывает, смотрит на меня и усмехается грубо, резко.

- Ой, ты можешь сколько угодно сейчас ядом плескаться, но в итоге замужем то буду я, а ты останешься навсегда разведенкой с прицепом, потому что такие, как ты, - тычет мне пальцем в грудь, - никому не нужны. И это твоя суровая реальность, твоя суровая правда жизни. Я тебя предупредила. Ты меня услышал. Потом можешь пенять на себя, если я хоть раз увижу звонок, пропущенный или отвеченный от тебя, или рядом где-то с ним.

- А что так, не очень уверена в нем? Или в своей неотразимости? – меня раздирает быть такой же как она, и я выпускаю это наружу. Почти. Если ты так в себе уверена, если ты говоришь, что женой будешь ты, а я, ему больше никто, зачем мне угрожать? Если он любит тебя и ни на кого тебя не променяет, если он даже в мыслях бредовых твоих не может вернуться ко мне, к чему этот цирк?

Я не кричу, я спокойно говорю, потому что боюсь разбудить младшую дочку, и не хочу, чтобы Мира тоже выходила из своей комнаты и видела это все. Она и так, возможно, стоит за дверью, слушает все, о чем мы говорим, но хотя бы не видит.

- Ты меня услышала, Ань? Запомни, дважды я никого не предупреждаю. Второй раз я просто нападаю, и тебе не понравится то, что я сделаю.

Она разворачивается на своих каблуках, уходит, громко хлопнув дверью, и я разочарованно выдыхаю, не чувствуя, что за мной осталось последнее слово. Я чувствую, словно меня растоптали, унизили и сделали все, чтобы С землей сравнять.

Тут дочка выходит из комнаты. Поворачиваюсь к ней. Она смотрит на коробки и вижу в глазах осуждение. Такое осуждение, которого не видела раньше никогда.

Я всегда была ее героем, примером, она всегда мною восхищалась, а сейчас я упала в ее глазах, и от этого еще больнее.

Мне намного больнее из-за того, что я не только мужа сейчас потеряла, я и дочь теряю, я всю семью теряю, и сделать с этим увы, ничего не могу. Хочу, но не могу, потому что как, как мне бороться, что делать? Устраивать публичный скандал, выносить эту грязь, становиться предметом сплетен в городе? Так я не хочу.

Кому от этого легче? Вот кому? Для одних справедливость – это кричать на весь свет. Для меня же крики - это просто привлечение внимания, и неумение достойно пережить горе, для меня это пожизненный приговор к косым взглядам на улице, к шепоткам за спинами моих детей.

Что мне делать? Боже, помоги. За что мне это все?

- Мам, ты… - она запинается. - За что мне такая мать досталась, которая позволяет себя унижать? Мне противно, мам, и я жалею, что я твоя дочь. Коробки разберешь сама. А у меня еще дела, - она хватает свою сумку, вылетает из квартиры, даже не дав мне ничего сказать.

За что ей такая мать?

А за что мне это все?

Глава 4

Глава 4

Анна

- Ты настолько ненавидишь детей, раз все забираешь, настолько не уважаешь свой выбор, Саш? - глядя на условия развода, которые выдвигает муж, нахожусь в диком ужасе.

Нет, я, конечно, все понимаю, новая женщина, новая жизнь, там уже есть ребенок, и мы здесь лишние в этом празднике жизни, но все же выглядит очень как-то странно, отбирать у меня абсолютно все, с учетом того, что я не так много хотела забрать: просто место, где я могла бы жить с детьми, не теряя свой уровень жизни.

Но нет, в его понимании, в его мире, я хочу слишком многого, и этого мне давать, ну никак нельзя, даже сейчас.

Муж сидит и смотрит на меня, не то разочарованно, не то с усмешкой, не то вообще все вместе. Не знаю, но мне не по себе от его взгляда, мне не по себе, от того, что здесь и сейчас происходит.

- А при чем здесь выбор, Аня? При чем здесь выбор? - он возвращает мне вопрос, только свой.

Я, честно скажу, теряюсь, дыхание от такой наглости перехватывает, но, увы и ах, ему все равно, на то, что творится у меня на душе, его волнует лишь то, соглашусь я мирно, или не соглашусь на его условия, а я не хочу, я не собираюсь на это соглашаться добровольно, не буду.

- Я просто не собираюсь уважать ту, которая посмела тронуть мою женщину, вот и все, каждый должен заплатить за свою ошибку.

- Что? - у меня глаза на лоб лезут, по пять копеек становятся. - Что ты несешь, Саш? Кто кого тронул? При чем здесь ошибка? Если уж на то пошло, то ошибку совершил ты, в тот момент, когда мне изменил.

Напоминаю ему, что вообще то его рыльце в пушку в первую очередь, и он передо мной виноват намного больше, чем я перед ним, потому что, да, понимаю, что всегда один промолчал, другой позволил молчать, все всегда хороши, просто, кто-то в большей, кто-то в меньшей степени. И все же я оставалась верна, жила ради семьи, с семьей, в то время, как он предал.

- Не строй из себя дурочку, Аня. Ты все прекрасно понимаешь. Вероника тебе по-хорошему вещи отвезла, проявила лояльность, уговорила меня дать тебе шанс реабилитироваться, дала тебе возможность получить то, чего ты недостойна, и так ты ей отплатила?

- Да, о чем ты? – уже более истерично спрашиваю у него, потому что реально не понимаю, о чем он говорит, что произошло?

- Я тебе говорю про то, что не стоило отвешивать пощечину моей женщине, - столько злобы в нем сейчас, что мурашки по коже бегут, и внутри все переворачивается от несправедливости, - за это неминуемо последовала бы расплата, если бы я был на месте, но меня, к сожалению, не было, и, если бы случайно не застал Веронику, когда она смывала макияж, то не узнала о том, что ты с ней сделала. Но я узнал, и поэтому, пусть отложено, но все же, и я тебя накажу.

- Ты с ума сошел? Да я ее и пальцем не тронула! – пытаюсь защитить себя, но кто я против него? - Я всего лишь выставила ее за дверь, чтобы она мне не угрожала, чтобы она не грозила мне, что будет мстить и сделает жизнь невыносимой. Она начала мне говорить, что ты должен быть ее, и я не имею права появляться в вашей жизни. Никогда.

Я буквально захлебываюсь словами. Они как из пулемета вырываются из меня от отчаянной обиды и от того, что меня сделали без вины виноватой во всем.

- Я не могу даже позвонить тебе, если что-то случится с девочками. Но, несмотря на то, что она мне наговорила, я ее не трогала, Саша. Не трогала, - меня накрывает, меня, трясет, я подаюсь вперед, откидываю эти чертовы документы в сторону, потому что, да пошло оно все.

Это уже не смешно, я, конечно, все понимаю, и на что только не пойдешь, лишь бы только мужика, но, достоинство сохранять надо, достойным человеком нужно оставаться, а она синяк себе нарисовала, вывернула все наизнанку, и теперь еще я должна расплачиваться за то, что она сотворила.