Она робко улыбнулась и задвинула стеллаж на место одной ладонью, как дверцу холодильника.

Терминал за моей спиной заверещал. Экран залило красным целиком, без единой зелёной буквы, и от этого казалось, что монитор орёт. Чековый принтер щёлкнул и начал стрелять лентой. Бумага вылетала со скоростью, с какой он никогда не работал даже в Чёрную Пятницу. И края у неё чернели, будто её пропускали через горящую щель.

Я оторвал кусок. Обугленные буквы ещё дымились.

[ВНИМАНИЕ. ТЕКТОНИЧЕСКИЙ СДВИГ МЕТРИКИ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРИНЯТЬ ПОЗУ ЭМБРИОНА. НАКРЫТЬ ГОЛОВУ РУКАМИ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: В СЛУЧАЕ РАЗРУШЕНИЯ СТЕН ПЕРСОНАЛ ОБЯЗАН СПАСТИ КАССОВЫЙ АППАРАТ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ 2: КОТ ВО ВТОРУЮ.]

[ПРИМЕЧАНИЕ 3: ИНВЕНТАРЬ № 0002 СПОСОБЕН СПАСТИ СЕБЯ САМОСТОЯТЕЛЬНО.]

— Он тебя выше кота поставил, — прочитала Лера у меня через плечо.

— Он себя выше кота поставил. Меня там вообще нет.

— Значит, ты сам по себе.

— Всегда так было.

Не удивлюсь, если Котя в этот момент спал на Стасе за тремя засовами как ни в чём не бывало. Я ему завидовал.

Ленту всё ещё несло. Я хотел оторвать ещё кусок, но принтер вдруг застучал медленнее, и следующие строки уже не дымились, а просто лезли красным.

[ИСТОЧНИК УТОЧНЁН: ПОД ОБЪЕКТОМ. ГЛУБЖЕ ШАХТЫ.]

[КЛАССИФИКАЦИЯ ИСТОЧНИКА: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. ПОВТОРНЫЙ ЗАПРОС ЗАПРЕЩЁН.]

[СОВЕТ КАССИРУ: НЕ ОТКРЫВАТЬ СЕТКУ ПОДЪЁМНИКА. ДАЖЕ ЕСЛИ ПОПРОСЯТ. ДАЖЕ ЕСЛИ ВЕЖЛИВО.]

— Хорошо-то как, — прошептал я. — Кто-то там может попросить вежливо.

Со склада тем временем шёл звук. Шёл он не из стен и не из пола, а откуда-то ниже, из той глубины, куда шахта подъёмника проваливалась каждое утро вместе со своими цепями. Скрежет, тяжёлый и тягучий, будто чей-то огромный циркуль ведёт ножку по бетону, царапая круг за кругом.

А под скрежетом, если прислушаться, стонали голоса. Много, далеко, на одной ноте. Так в общаге гудит вентиляция в ночь перед сессией, только там это были живые люди, а здесь я не был уверен.

Ножка циркуля дошла до конца круга, и пол снова дёрнулся.

— Поза эмбриона, — сказал я громче, чем мог. — Всем. Терминал не шутит.

Сергунька даже не повернулся.

Он стоял посреди зала, широко расставив ноги, и покачивался вместе с полом легко, будто под ним была не Москва, а палуба корабля, на котором он родился. Из кармана дождевика выудил сигарету, не зажёг, просто вставил в зубы и начал разминать.

— Сергей, отойди от стеллажей.

— Стажёр, если эта штука решит уронить на меня стеллаж, она уронит его в любой точке зала. Не суетись.

— Валентина Петровна из восьмого класса с тобой не согласна.

— Валентина Петровна из восьмого класса никогда не спускалась в коллектор под Веретейским тупиком. Я спускался. Там стеллажи это меньшая проблема.

Лера села на пол сама, спиной к глухой части прилавка, там, где нет полок. Не по совету ОБЖ, скорее чтобы не упасть. Кулон она держала в кулаке, и по пальцам у неё ползли белые нитки инея.

— Холодно, — сказала она. — Как в метро тогда. Только шире.

Мишка заворочался.

Я услышал это раньше, чем увидел. Дыхание, которое всю ночь шло ровно и тяжело, вдруг сбилось, и стекло в окошке заволокло паром на два пальца. Ящик под Пуговкой заскрипел, не от тряски, а от того, что плюшевая туша на нём начала шевелиться.

Один шов на боку медведя разошёлся с сухим звуком, и я увидел под ним что-то серое. Мутное и влажное.

Оно… кажется, оно моргнуло.

— Пуговка, — сказал я очень спокойно, как разговаривают с ребёнком, который стоит рядом с плитой.

— Я знаю, дядя кассир.

Девочка уже гладила обеими ладонями от макушки к спине. Пуговицы на её лице повернулись вниз, к медведю, белая и зелёная, обе. Стальная полоса зубов не двигалась, зато губы шептали, быстро и монотонно:

— Спи-спи-спи, баю-бай, это трамвай, это просто поехал трамвай, ты помнишь трамвай, он костьми громыхает, и тётя кондуктор пылает, баю-бай…

Она вытащила из кармашка платья гематоген. Последний, из моего запаса, кажется. Отломила уголок и положила медведю прямо в разошедшийся шов, туда, где хлюпало серое с зубами.

Серое закрылось. Медведь всхлипнул, вздохнул, и пар на стекле стал ровнее.

— Он не любит, когда дом трясут, — сказала Пуговка, не поднимая головы. — Один раз дом уже трясли. Тогда всё горело. Он думает, опять.

— Не опять, — прошептал я. — Это внизу. К нам не дойдёт.

Я не был в этом уверен ни на грамм, но Валентина Петровна учила, что паникёров при эвакуации отсекают первыми.

— Дошло бы уже, — подтвердил Сергунька, не оборачиваясь. — Если б оно хотело сюда, оно бы не скребло. Оно бы уже стучало.

— Утешил.

— За утешения деньги берут. Я бесплатно.

Толик под прилавком подал голос, глухо, из-под коробок:

— Серёга, а это не Костян с теплотрассы? Он после аварии на трубах любил долбить. Молотком, ночью, так что весь дом трясло.

— Толян, Костян с теплотрассы весил девяносто кило. А это весит примерно как наш район.

— Костян тоже разожрался под конец, — не сдавался Толик.

Скрежет внизу оборвался. Пол ещё дрожал, мелко, но круги под нами больше никто не чертил. Голоса тоже стихли не сразу, они уходили постепенно, как отъезжающая электричка, и последний из них держал ноту дольше остальных.

Тишина после этого стояла густая. Гудел холодильник, капало с козырька за дверью, дышал Мишка.

Я разжал пальцы. Оказалось, всё это время я держал ручку-мультитул за стилус, как нож, хотя ткнуть ею во что-то весом с район было бы жестом скорее символическим.

— Что это было? — спросила Лера с пола.

Сергунька подошёл к двери и приложился глазом к щели в рольставне. Долго смотрел в туман, покачивая сигарету во рту. Потом хмыкнул, и в хмыке не было ничего весёлого.

— Ого, — сказал он. — Дедуля-то с кафедры не просто огрызнулся.

— Профессор? — Лера поднялась одним движением.

— Он. Ему бабы из Вавилона дверь ногой открыли… да вы с Денчиком и сами в курсе, — Он покосился на меня. — Так вот, дедуля показал, что не терпила. Советская закваска, все дела. Выждал и, полагаю, выкатил им доску с пересдачей прямо в гостиную.

— Переведи, — попросил я.

— Чувствуешь, как фундамент вело? Это он координаты особняка пересчитывает. Сидит у себя в подвале с мелом и линейкой и пытается вычесть дом из кадастра к чёртовой матери. Чтобы по бумагам его не было. Чтобы вообще не было.

— Дом нельзя вычесть.

— Дом нельзя, а адрес можно.

Меловая крошка на его подошве всплыла у меня в памяти сама, и я снова не спросил.

Сергунька разминал сигарету и глядел в туман с тем самым выражением, с каким мясник смотрит через прилавок на две туши. Ещё живые, которые пока грызут друг друга на поляне.

— Зима в Чернопрудово будет жаркой, ребятки, — сказал он. — Вавилонские шлюхи привыкли брать нахрапом, у них тысячи лет так получалось. А старик на этом болоте сидит с советских времён, и у него под бетоном такое зарыто, что им подавиться раз плюнуть. Метро наше с той заварушки под вузом пять раз перекладывали.

— И что нам делать? — спросила Лера.

— Вам? — Он обернулся. Очки съехали, и в глазах, зелёном и голубом, отражался красный свет Терминала, ровный и холодный, как неон на пустой улице. — Вам ничего. Торговать. Мыть полы. Пить квас в три тридцать три и следить, чтобы тень не кашляла.

— А тебе? — не выдержал я.

Он выплюнул сигарету в ладонь и спрятал обратно в карман, целиком, не пропадать же.

— Пусть грызутся. Если повезёт, они раскроят друг другу черепушки до самой кости и лягут прямо тут, на этой поляне. А когда все истекут и не смогут даже пальцем шевельнуть… — Он улыбнулся, и улыбка эта не касалась ничего выше рта. — Мы зачистим этот район разом. Весь. До самого дна.