— Я видел, как она… — начал я и зачем-то встал. — Доктор. Доктор, стойте. Не надо.

Он уже шёл. Три шага через всю лабораторию, фартук хлопал по сапогам. Фина подняла глаза от брезента, и в этот момент он сдёрнул с неё шапку вместе с наушниками, одним движением, как сдёргивают скатерть со стола, набрал в грудь воздуха и заорал ей в лицо голосом кондуктора, который объявляет конечную в полупустом трамвае:

— КА-ПУС-ТА!

Я упал, прихватив с собой Леру. Не прыгнул, а именно упал, на четвереньки, за свинцовую ширму у аппарата, прикрыл голову руками и успел попрощаться с лабораторией, с клиникой наверху, с Кристиной и её плесенью, со вторым Промышленным проездом целиком. Лера, не ожидавшая от меня такого перфоманса, сдавленно пискнула.

Поясница заныла заранее. Лера обеими руками вцепилась в кулон, и я видел, как у неё побелели костяшки.

Трансформатор гудел.

Я ждал света. Тех колец, которые тогда поднялись у неё над головой и залили зал жёлтым. Ждал удара, хруста, как трескается штукатурка. Считал про себя до трёх, потом до пяти.

Ничего не хрустнуло. Я осторожно выглянул из-за ширмы.

Фина хлопала глазами. Голубыми, обычными, чуть удивлёнными. Никаких колец, никаких зрачков в полрадужки. Она смотрела на деда в очках, который только что орал ей в лицо про овощ, смотрела без страха и без интереса, как смотрят на громкий телевизор в чужой квартире. Потом взгляд её сполз ниже, на фартук, туда, где лямка крепилась к нагруднику пластмассовой пуговицей. Пуговица висела на одной нитке и смотрела вбок.

Фина робко протянула палец и прижала её ровно. Подержала секунду. Отпустила. Пуговица осталась на месте.

Потом она посмотрела на меня. Я стоял на четвереньках за свинцовой ширмой, и в её взгляде отчётливо читалось: Денис, Лера, пол грязный, я его ещё не мыла, зачем вы туда руками.

Штерн загоготал. Громко, с подвыванием, тыча в Фину пальцем, и очки у него опять съехали.

— Видали⁈ Ноль! Ноль реакции! — Он отдышался, вытер глаза под очками. — Сергунька самовлюблённый параноик с манией величия, я вам это тридцать лет назад мог сказать и сейчас скажу. Его механизмы завязаны на личный слепок. На него самого. Вы его голос слышали? Два слоя, задержка на четверть секунды, снизу хрип, сверху эхо. Этот конструкт откликается не на акустическое слово, не на буквы «ка» и «пэ». На резонанс его частоты. На тембр. На то, как у него конкретно дребезжит, когда он открывает рот.

— У него динамик, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. Леры фыркнула, пихнула меня в бок и тоже распрямилась. — Под плащом. С Алиэкспресса, за четыреста двадцать рублей.

Штерн посмотрел на меня долго.

— Он вам так сказал?

— Сам сказал. Лучшая инвестиция после катаны.

— Угу. Гарантийный талон показывал?

— Нет.

— Вот и не спрашивайте. — Он махнул рукой. — Пусть динамик. Мне всё равно, что он туда прилепил, важно, что это только у него и только с его глоткой. Так что можете хоть борщ варить в своём ларьке, хоть щи с голубцами. Пока этот рейвер лично не придёт вякать, она у вас безопаснее первоклассницы.

Я почувствовал, как с плеч что-то сползает. Тяжёлое, не меньше того фартука, который на мне всё ещё висел. Тётя Зина на смене. Табличка «Овощ № 4 / Хрустящий шар», над которой ржал дневной поток покупателей. Всё это можно было снять.

Жаба внутри тоже подняла голову, прикинула и тут же нахмурилась: наушники за четыреста тридцать, чек выброшен, назад не сдать.

Я поднял с пола шапку и наушники. Отряхнул. Подошёл к Фине и аккуратно надел на неё обратно: сначала чашки на уши, потом шапку сверху.

— Зачем? — спросил Штерн. — Я же вам объяснил.

— Пусть носит. Вдруг он очнётся и позвонит.

— Оттуда не звонят. Если вы понимаете, о чём я.

— Это Сергунька, — ответила Лера вместо меня. — Он может позвонить откуда угодно.

Штерн пожал плечами так, будто этот аргумент его полностью устроил.

Он вернулся к столу, долил себе чаю из чайника, не глядя, и выпил половину залпом. Потом поставил стакан и некоторое время смотрел на экран рентгена, который уже погас, но на мутном стекле ещё держался слабый зелёный след, как остаточное изображение, если долго смотреть на лампу.

— Снимок дал геометрию, — сказал он, больше себе, чем нам. — Железо показало, где нити и как лежат. Красиво лежат, сволочь, не отнять. Но мне надо видеть, что в них написано. А это железо не читает.

Поясница зачесалась так, что я чуть не полез под фартук.

Штерн выудил из ящика очки. Не свои, другие, странные, тяжёлые, с проволочной самодельной оправой, которая явно начинала жизнь как две разные пары очков и лупа часовщика. Две линзы на положенных местах, третья вынесена вверх на латунном кронштейне, прямо над переносицей, толстая, с зеленоватым отливом. Он снял роговые, нацепил эти.

В них его глаза стали вдвое больше. Зрачки расширились и снова сжались.

— Доктор, — сказала Лера очень тихо. — Что это?

— Это тридцать лет работы с Изнанкой. Не мешайте.

Он подошёл к Фине и наклонился, упираясь ладонями в колени, как смотрят на витрину в ломбарде. Фина наклонила голову к плечу. Они некоторое время рассматривали друг друга.

Она не испугалась. Ей, кажется, было любопытно, но любопытно так, как бывает любопытно насчёт нового замка на двери склада.

Штерн принюхался. Прищурил все глаза сразу, и это выглядело так неправильно, что я отвёл взгляд. Потом он начал бормотать. Себе под нос, невнятно, обрывками, я ловил не всё.

— Мать честная… нет, не оружие. Рога не для нападения. Это штыри. Заземляющие… и собирают при этом, во, видно, как тянет по кромке… кто ж так… Неужели Сергунька выпотрошил…

Он не договорил. Замолчал на полуслове, медленно пополз взглядом ниже, по лицу Фины, по шее, туда, где под жилеткой и толстовкой шла разметка.

— … зашил внутрь человеческого каркаса, — снова забормотал он, — и навесил сверху восемь слоёв… восемь, точно восемь, вон они, по узлу на слой… Нет. Нет, это было бы слишком просто, для него слишком просто, он бы не остановился на восьми… Она внутри себя что-то глушит. Не отдаёт наружу, а держит. Как свинцовый контейнер для цезия.

Он выпрямился. Снял очки, зажмурился, и веки задрожали, как дрожит рука после долгого напряжения.

Штерн надел свои обычные роговые очки и сел на жёлтую табуретку. Ту самую, с ножкой. Сел осторожно, с краю, как садятся на то, что знаешь наизусть.

— Контейнер для чего? — спросил я.

— Если бы я знал, я бы не бормотал.

Лера отлепилась от стены. Кулон у неё на груди всё ещё был в инее, но иней уже таял, и на водолазке под ним расплывалось тёмное пятно.

— Он не помнил, — сказала она. — Сергунька. Когда увидел разметку на спине, он узнал свою руку. Свой почерк. Но не помнил, когда это делал, зачем, где. Он сам был в шоке. Я видела его лицо, доктор, такое не сыграешь.

— Там было Глобальное Правило, — добавил я. — Ну мы так думаем. Лера считает, что память стёрло извне. Всем, кто причастен. Это объясняет, почему Фина ничего не помнит и почему он…

Штерн захохотал.

Не загоготал, как в прошлый раз, а именно захохотал, язвительно, высоко, откинувшись на табуретке так, что та скрипнула больной ножкой. Он хохотал, хлопал себя по колену и мотал головой.

— Сам себе память вырезал! Ха! Ну классический Серёжа, ну просто портрет! Извне, говорите? Правило? — Он вытер глаза. — Детишки, я вам сейчас расскажу, что такое Правило в исполнении этого человека. Если ты держишь в руках что-то, за что Пастух или Вавилон сдерут с тебя кожу живьём и будут сдирать долго, с паузами на чай, то единственный способ не выдать тайну под пытками, это не знать тайны. Забыть. Напрочь. Он сделал работу, стёр себе кусок башки и скинул девку в туман, надеясь, что она где-нибудь растворится или её кто-нибудь приберёт. А она к вам в ларёк прибилась. Вот и всё ваше Глобальное Правило. Значит, краденое, что бы это ни было. Иначе зачем прятать от самого себя?

— Он не выглядел человеком, который что-то спрятал, — упрямо сказала Лера. — У него словно… словно из головы вырвали страницу.