Пальцы свободной руки Директора в этот момент сжали край стола так, что лак под ногтями коротко, сухо скрипнул. Директор заметил и нахмурился.

Он разжал пальцы, отвел руку и положил ее на калькулятор, опять набрал что-то, стер, не глядя на дисплей. Пар над остывшим эспрессо, которому давно уже неоткуда было взяться, вдруг качнулся вбок, коротко, будто кто-то беззвучно выдохнул прямо над чашкой. И еще раз. И еще.

Спинка кожаного кресла тихо скрипнула, потому что человек в нем перестал на нее опираться. Он подался вперед. Совсем чуть. На сантиметр, как подаются к столу, когда карты наконец легли правильно.

— Так, — сказал Директор все тем же тоном. — Дайте я проговорю вслух, чтобы мы одинаково понимали механику. Вы решили посадить соседок на голодный паек. Понимаю. Без сладкого и шелков барышни озвереют и потеряют хватку. Умно. Жестоко, но по-бухгалтерски грамотно, я бы сам так сделал, если бы у меня хватило дурости с ними связываться.

В трубке что-то щелкнуло. Мел стукнул о доску одобрительно.

— Перекрыть поставки по восточному сектору. Объявить аварийный ремонт коллектора. Никакого табака «Полночь». Никаких восточных масел, никаких сладостей с той стороны, ни капли того, к чему они привыкли за пять тысяч лет. Пусть покупают «Яву» в переходе, как все. И, конечно, же отменить все оптовые закупки Особняка.

Он усмехнулся коротко.

— Я правильно уловил суть вашей маленькой экономической диверсии, которую без Магазина вам не осуществить?

Скрежет пошел торопливый, деловитый. Сквозь него слышался далекий грохот, будто в аудитории уронили парту, и опять корни, и опять шарканье сотен ног.

— Да-да, я в курсе, что вы можете гнать формулы хоть до Судного дня. Но ваши формулы не продают. А голодного нужно не вычитать, голодного нужно просто не кормить, и вот это как раз моя специализация.

Директор откинулся обратно. Кресло приняло его с тихим кожаным вздохом.

— Но вы же понимаете, — продолжил он с внезапной, почти отцовской мягкостью, — что если я ничего не продаю им, то и вам я тоже не продаю. Магазин держит нейтралитет. Мы не принимаем ничью сторону. Это принципиальная позиция, вопрос репутации. Вопросы морали и этики для нас далеко не пустое место, Аркадий Анатольевич, мы, между прочим, о них даже иногда думаем.

Мел в трубке хрюкнул. Иначе этот звук описать было нельзя.

— Не надо. Не надо этого звука, пожалуйста, он ужасен. Я вам предлагаю формулировку, которую потом можно будет показать всем заинтересованным лицам, включая тех, у кого нет лиц. «Бессрочные технические работы на внешнем контуре в связи с боевыми действиями третьих лиц, поставки приостановлены». Честно, симметрично, не подкопаешься. То, что одну из сторон эти работы задевают, а вторую нет, уже вопрос климата, а не моего умысла.

Он взял ложечку и снова принялся за кофе.

— Вам-то легко, — сказал он между двумя кругами. — Вы своих оболтусов на сессиях стрижете круглый год. Зачет, пересдача, отчисление, снова зачет. Вечный двигатель на страхе перед деканатом. Вам мои чипсы и квас без надобности, вы самодостаточная экосистема. А вот у дам изысканный вкус. Они к дефициту не привыкли, да… Пять тысяч лет без дефицита. Представляете, какой это будет опыт? Обогащающий.

Трубка заскрежетала громче. В скрежете появилось нетерпение, мел ускорился, начал сбиваться, крошиться.

— Не торопите меня. Я думаю. Вы же должны ценить процесс мышления, вы в нем всю жизнь. Хотя, глядя на ваши разборки с дамами, я бы сказал, что вам процесс интереснее результата.

Он замолчал. Молчание тянулось. Мел на том конце два раза попытался заговорить и оба раза оборвался, словно его хозяин передумал на полуслове. Гул аудиторий сделался неровным, в нем появились дыры. Пыль на столе перестала прибавляться.

Директор смотрел на калькулятор. Потом на чашку. Потом на окно, где платаны замерли, будто ветер тоже ждал ответа.

— Хорошо, — сказал он. — Договорились.

Скрежет облегченно выдохнул. И тут же насторожился, потому что в голосе Директора ничего не изменилось.

— Но только если вы выполняете первые два пункта… Нет. Сейчас. Пока я на линии. Ствол, поддон, солярка, и творожки, между прочим, тоже, у них срок. Семнадцать ноль-ноль это крайний край, и до этого края я хочу слышать, как по четвертому идут цепи.

Мел взвился. Царапанье пошло высокое, злое, с визгом, и на эбоните трубки от него будто проступили новые борозды, тоненькие, как царапины от ногтя.

— Не надо. Не надо мне про сложность обратных преобразований и время релаксации метрики. Вы его гнули четыре часа, я слушал грохот через пол. Значит, и разогнете за четыре, а если поторопитесь, за два. Да… Да… Да… Нет. Вы же гений, Аркадий Анатольевич. Вам это все говорят. И я говорю. Докажите.

Трубка яростно зашипела.

Директор молчал. Потом сделал движение, от которого мембрана на том конце захлебнулась: он отвел трубку от уха и подержал ее над рычагом. Просто подержал, сантиметров в десяти. Пластик тихонько потрескивал.

Скрежет из динамика сорвался на скороговорку. Мел крошился уже не кусками, а в пыль, сплошным сухим шорохом. Директор выждал ровно столько, чтобы шорох перестал быть возмущенным и сделался деловым, и вернул трубку к уху.

— Вот. Слышите? Вы уже можете. Это называется «мотивация», у вас в педагогике этот термин тоже есть, просто вы обычно стоите с другой стороны. Значит, слушайте условия целиком. Веретейский узел объявляет бессрочные технические работы на внешнем контуре. Никаких поставок в сторону Особняка и Промтеха, пока идут боевые действия. Понятие «боевые действия» я определяю сам, и когда они закончатся, я тоже определю сам. Кое-кто будет сосать лапу до самого Рождества. А то и дольше. Ага. Именно так.

Он позволил себе короткий шелестящий смешок.

— И да. Учтите. Если к семнадцати ноль-ноль рельсы на четвертом стволе не станут параллельными, я не буду вам звонить и ругаться. Я вообще не люблю ругаться, это непродуктивно. Я просто лично перепишу весь этот контракт на их золотой пергамент. Под ту же цену. С теми же условиями. Только адресат другой. Вы понимаете, как быстро семь голодных женщин подписывают бумаги?

Трубка молчала.

— Вот и славно. Всего доброго, Аркадий Анатольевич. Приятной пересдачи.

Пластик лег на рычаг с сухим, окончательным звуком. Как судейский молоток. Как крышка кассового ящика.

Директор сидел не двигаясь, и только рука его медленно двинулась к нагрудному карману. Достала шелковый платок, белый, с почти невидимой монограммой в углу. Платок прошелся по черному эбониту неторопливо, аккуратно, снимая меловую пыль полоса за полосой.

Пыль сходила легко, будто и не собиралась держаться, и через полминуты от Литейного корпуса в кабинете не осталось ничего, кроме легкого сухого запаха школьной доски.

Ровно в этот момент запела малиновка.

Директор не слушал.

Он подтянул к себе калькулятор Citizen и начал нажимать кнопки. Медленно, обдуманно. Уже не те кнопки, что до звонка. До звонка он считал убытки: солярку, простой, творожки, штрафные за ненадлежащий приют. Теперь пальцы шли по другой дорожке.

Он набрал дату. Отнял от нее другую дату. Посмотрел на количество дней и хмыкнул. Набрал еще что-то, длинное, с большим количеством нулей, и на этом дисплей ему явно понравился, потому что он не стал стирать результат, а просто накрыл калькулятор ладонью, как накрывают горячую чашку.

— Ну что, — сказал он вслух пустому кабинету. — Надо бы проинформировать стажера. Он имеет право порадоваться за предприятие вместе с коллективом.

Он открыл ноутбук. Серые окна, шрифт Arial, «Модуль Управления Персоналом». Карточка Кротова была уже открыта, галочка в графе «Кадровый резерв» стояла там, где он ее поставил.

Директор пролистал ниже, до раздела «Должностные обязанности», и задумчиво постучал ногтем по краю клавиатуры.

— Проинформировать о новых обязанностях. В связи с… новыми особенностями работы Магазина. Красиво. Обтекаемо. Ничего не объясняет.