-- Попервась точно не будет, сам на разборки с кулаками заявится. Негодящий у него нрав, злобный -- любое добро вилами встречает. Свен девке даже еду у нас брать не велит, глаза ему колет, что таким никудышним оказался и все добро по ветру спустил. Пытались мы уже помочь, так он чуть доброхотам избу не спалил. Больше никто не хочет на себя беду кликать.
-- Вам самому не странно, что один человек всю деревню в страхе держит?
-- Пока мы к Свену не лезем, и он нас не трогает. Случись что, ему все равно, жизнь и так пропащая, не жаль. А у остальных сельчан -- семьи да дети…
Тут я даже поспорить не могла: всего один пьяный и буйный идиот столько зла натворить может, не расхлебаешь. Просто от того, что терять ему особо уже нечего, а все мозги давно пропиты. Вот и не хотят с ним остальные связываться.
Но что же тогда делать? Просто оставить все, как есть, и про чужую беду, словно про страшный сон позабыть? Все равно ничем помочь не могу…
Я скомкано попрощалась с обстоятельным старостой и поплелась восвояси. Как вернулась на постоялый двор – не помню, такой сумбур в голове стоял. Мысли скакали как ошалевшие кузнечики по весне, но выход отыскать никак не могли.
А ведь должен он быть, упырь их всех раздери, должен!
Только вот где он?
Рыська меня не только дождалась, но и встретила. По всем правилам, хлебом-солью. Точнее, пузатым глиняным горшком и его содержимым. Содержимое отчаянно верещало и дрыгало короткими коричневыми ножками. В горшке ему не нравилось.
-- Зачем ты ее туда запихала? -- удивилась я.
-- Она сама туды… Заховалась…
Оказалось, что оставшись без моего (и так отсутствующего) надзора, подопечные решили поиграть в прятки. Затаившаяся под кроватью Рыська отыскалась почти сразу – не так много в комнате подходящих укромных мест было. А вот Йожка….
Арисса и звала ее, и искала – нигде нет. О способности колючки к мгновенным перемещениям девчонка не знала и совсем расстроилась: не выполнила поручение, проворонила «лиху», но тут… На столе появился визжащий и подпрыгивающий горшок. С которым непонятно, что теперь было делать.
Я обреченно вздохнула и постучала по глиняному боку: -- Сколько раз тебе говорили, нельзя чужое мясо воровать!
Посудина жалобно всхлипнула в ответ – она раскаивалась и обещала исправиться. Врет, как всегда, но вытаскивать все равно надо.
Видимо, Йожка решила совместить развлекательное с питательным, и спряталась на кухне. Учуяла мясной запах (она его за версту слышит, на полевой практике проверено) и полезла в злополучную посудину попробовать ее содержимое.
Отдегустировала до последней крошки, пустое донышко вылизала и… застряла. Как облопавшийся Винни-пух в норе у кролика. Одни маленькие ножки снаружи торчат и дрыгаются. Жалобно так и почти виновато.
Составить план спасательной операции я не успела. В дверь громко и сердито затарабанили. Сопровождавшая каждый удар ругань ясно давала понять: гости к нам пожаловали совсем не добрые. Но настойчивые.
Вот и хозяин беглой утвари явился.
Жаждущий нашего общества (и потерянного имущества) посетитель продолжал ломиться в дверь. Эту бы энергию, да в более мирное русло: говорят, сквозь Дикие горы никак туннель продолбить не могут, товары по морю возить приходится. А тут, в глуши, такой пробивной талант себя на сбежавшие горшки зря тратит.
Я быстро засунула посудину с попискивающей от страха Йожкой под кровать и отодвинула засов.
Вы когда-нибудь видели девятый вал на море? Мощный, неукротимый, готовый все снести на своем пути и не знающий удержу? Гневно плюющийся пенистыми брызгами и надсадно ревущий на одной вибрирующей по нервам ноте? Встречали его лицом к лицу, стояли на его на пути?
Я раньше тоже с подобными явлениями не сталкивалась. До сегодняшнего дня.
Массивная туша кухарки ворвалась в комнату с таким напором, что даже удивительно, как затормозить сумела. Вполне могла бы противоположную стену пробить и наружу вывалиться. Жаль, не случилось.
Я бы предпочла видеть ее с высоты второго этажа. А не перед собственным носом. Особенно, когда столь дорогой ее сердцу горшок моей колючкой занят.
Толстая бабища опять была красной, взлохмаченной и растрепанной (похоже, это ее любимое состояние), но на этот раз не от постельных утех, а от возмущения.
-- Ах ты, паскудница! Воровать надумала?! Сейчас я тебя от дури-то отучу! – взвыла она, ухватила ничего не понимающую Рыську за ухо и потащила к двери, продолжая осыпать ее угрозами и ругательствами.
Вот зараза!
Я подхватила все еще стоящий на столе здоровенный деревянный поднос и со всей силы шмякнула им повернушуюся ко мне спиной кухарку. По самой важной и выдающейся части ее организма – широкой упитанной корме.
Тяжелый поднос треснул, противная тетка неожиданно тонко ойкнйла и застыла. Отпущенная Рыська отскочила в самый дальний угол и спряталась за шкаф. Под кроватью продолжала пищать неуемная Йожка.
Я перехватила остатки воспитательно-оборонительного орудия поудобнее и приготовилась к неравной (по габаритам и масштабу) битве. Не на жизнь, а на…. горшок?
-- Рыська ни в чем не виновата, она все время здесь была!
Распаленная тетка ничего не слышала и слушать не хотела (хотя рявкнула я от всей души). Она надвигалась на меня, как бронепоезд на сиганувшую на рельсы Каренину. С вполне предсказуемым и не слишком утешительным финалом.
Треснувшая деревяшка в руках показалась очень неубедительным аргументом в предстоящей беседе. Может стулом ее треснуть? И, на этот раз, по голове?
Как и все хорошие, умные мысли, эта пришла в голову несколько запоздало. Применить более доходчивый и увесистый довод я не успела.
Любопытной Йожке надоело сидеть в заточении и она решила выбраться наружу самостоятельно. Несколько судорожных рывков и… опрокинутая на бок посудина, погромыхивая, выкатилась из под кровати прямо нам под ноги.
Мдаааа… тот самый неудобный момент, когда улики преступления сами на стражника бросаются и просят их поскорее к делу приобщить…
Горшок покрутился немного, подпрыгнул, переместился на стол и заскакал уже по нему.
-- Ты… чего оно…? Куда? Стой?!
Кухарка забыла про меня и переключилась на взбесившуюся утварь. Сначала заполошно замахала на нее руками, будто пытаясь изгнать с глаз долой внезапно опротивевшую посудину.
Горшок нахально скакал по столу и плевать хотел на чужое недоумение. Видимо, для экзорцизма нужно было еще и святую воду применить. Или молоток поувесистей.
Глаза у противной тетки стали почти нормального (а не мелко-заплывшего) размера, рот как крепостные ворота распахнулся, но из него только какое-то невнятное кудахтанье доносилось. Так, с открытой пастью, она и бросилась на злополучный горшок. Словно вытаясь его не только поймать, но и слопать.
Я едва успела посторониться. Стол – нет. Под весом тяжеленной бабищи он жалобно треснул и сложился пополам. А заодно, и угробившую его тетку на пол уложил, мстительно прихлопнув ее бока своими половинками.
Перекрытия ощутимо вздрогнули, но выдержали. Кухарка, к сожалению, тоже.
Неповрежденный горшок вспрыгнул ей на чепец, покрутился, весело проскакал по спине, широченному упитанному заду, и шмыгнул обратно, под кровать. Стиснутая останками столешницы бабища проводила его тоскливым коровьим взглядом. Навсегда вырвав из сердца беспокойное имущество.
Представление закончилось. Начиналась тяжелая работа по извлечению домомучительницы и ее курощению. Вплоть до полного низведения из комнаты.
-- Все равно тебе, поганка, жизни не будет! На все село воровкой ославлю!
Пригрозила напоследок побежденная, но не сдавшаяся кухарка. Убедить вредную тетку, что Рыська ни в чем не виновата, не получилось. Даже после предъявления ей застрявшей в горшке Йожки, она не перестала обвинять девчонку.
Вот уж, действительно, непрошибаемая особа, ни подносом, ни логикой ее не проймешь!
А я окончательно поняла, что Рыську надо увозить. Здесь ей нормально жить не дадут, как раненого волчонка со всех сторон затравят. Только вот куда?
