— Контракт четыреста один дробь семь. — Хеда вела пальцем по планшету. — Исполнен полностью. Стороны претензий не имеют. Формулировка стандартная, но ты вслушайся: не имеют. После такого рейса, считай, комплимент.

Планшет щёлкал размеренно, по-рабочему. Судовая роль открылась на моей строке, и Хеда сняла меня с довольствия одним движением, как снимают показание со счётчика.

— Койка сдана. Паёк закрыт. Инструмент казённый возвращён по описи. Изолента…

Она сделала паузу. Пауза у Хеды была инструментом точным, как всё остальное.

— Изолента списана с довольствия в связи с убытием владельца. Довольствия она не получала, следовательно, убытка нет. Первая строка в моей практике, которая закрывается сама и с прибылью. Прибыль: две трети мотка, израсходованные на спасение борта. Я вписала это в примечание. Пусть следующий аудитор поломает голову.

— Он не станет, — сказал я. — Поставит галочку за сорок секунд.

— Станет. — Хеда щёлкнула планшетом. — Не этот, так другой. Бумаги живут дольше аудиторов, я на это рассчитываю.

Из-под конторки она выставила рюкзак, казённый, вытертый на лямках до основы.

— Рюкзак вещевой, один. Списан по износу в связи с убытием владельца. Владелец ты, с этой минуты. За полгода у тебя завелось больше, чем влезает в твой ящик.

Потом она выложила на конторку характеристику. Я знал, что она будет, и знал, что в ней будет, и всё равно прочитал её дважды, как читают анализы. Гильдейская форма требовала отразить всё: и полгода вахт без замечаний, и благодарность за действия при аварии, и, отдельным абзацем, казённым шрифтом, участие в действиях, квалифицированных актом страхового пула как нарушение условий страхования. Абзацы стояли рядом и не ссорились. Бумага умеет то, что не умеют люди: держать в одной руке спасибо и взыскание, не чувствуя неловкости.

— Читаешь середину. — Голос Тольда пришёл у меня из-за спины.

Я не слышал, как он вошёл. Капитан умел ходить тихо, это было в нём самое громкое.

— Читаю, — сказал я. — Середина написана лучше всего.

— Середину писал пул. У них штат больше.

Он взял характеристику, посмотрел на неё так, как смотрел на левую колонку Хеды, и положил обратно.

— Скажу тебе одну вещь про бумаги, лейтенант. При найме я читал твоё личное дело. Целиком, у меня рейс был длинный. Там, среди прочего, лежит характеристика с лётной практики. Капитан-инструктор Брасс. Написана отдельно от общего списка, отдельным листом, от руки. Я за тридцать лет видел три такие. Две были на людей, с которыми я потом ходил, и оба стоили листа. Так вот. То, что этот страховой абзац въехал в твою характеристику, значения не имеет. Те, кто умеет читать личные дела, читают не абзацы. Они читают, кто писал отдельно.

— А кто не умеет читать?

— А кто не умеет, к тому ты и не пойдёшь. — Тольд расписался под характеристикой так же ровно, как подписывал акт. Той же рукой. У этой руки, я уже понял, других не было.

Ботва ждал меня у камбуза с ящиком. Ящик был из-под галет, но галетами там и не пахло: там пахло всем сразу, и от этого запаха у меня свело челюсть, как в тринадцать лет у окна пекарни.

— Дорога. — Ботва вручил ящик так, как передают вахту.

— Мне трое суток максимум до любого узла. — Руки я пока держал при себе. — Тут на неделю.

— Дорога. — Второй раз, с интонацией человека, объясняющего очевидное. — Не расписание. Дорога длиннее расписания. Всегда.

Я взял ящик. Спорить с Ботвой о продовольствии было так же осмысленно, как спорить с манометром о давлении.

— Спасибо. За полгода. Кормили как людей.

— Люди и есть. — Ботва подумал. Самая длинная его фраза за месяц: — Ест хорошо. Работает хорошо. Пусть возвращается есть.

Я поставил ящик на палубу, достал из кармана чип и протянул ему. Тот самый, про лошадь.

Ботва посмотрел на чип, потом на меня.

— Твоё.

— Было моё. Теперь судовое. Прулю под визор, он добудет.

Ботва взял чип двумя пальцами, как берут яйцо, и убрал его в нагрудный карман фартука, туда же, где лежали записки капитана за все прошлые годы. Ничего не сказал. Но когда я уже выходил, догнал меня в дверях и положил в ящик сверху ещё один свёрток, вне ведомости и без объяснений, на то самое место, куда я на выходе из Академии положил Дедов. Коки, похоже, где-то учатся прощаться по одному учебнику. Обмен состоялся по грундскому курсу: белок за лошадь.

Двадцать шесть чипов стали двадцатью пятью, и это была первая позиция, ушедшая из моей описи не в расход, а в чужие руки. Я записал её в тетрадь именно так, отдельной строкой, потому что графы для такого у меня не было.

Пруль поймал меня в коридоре жилой палубы, где сохла его свежая краска, и торжественно объявил, что тотализатор открыт в последний раз.

— Предмет: через сколько лет Форк вернётся на «Пеликан». — Пруль загибал пальцы. — Ставки принимаются в галетах. Юсса поставила на «через два года, старшим механиком». Хеда на «вернётся с проверкой». Ботва поставил суп. На суп поставил, понимаешь? Это значит: когда бы ни вернулся, суп будет. Ботва не проигрывает никогда, я полгода думал, как ему это удаётся, потом понял: он ставит на то, что контролирует сам.

— А ты на что поставил?

— А я не ставлю. — Пруль ткнул себя пальцем в грудь. — Я держу банк. Держатель банка не имеет права на мнение, у него от мнения портится отчётность. Но лично, вне тотализатора, скажу: место в фольклоре за тобой закреплено пожизненно. Человек, который полз по лазу с изолентой, у меня в репертуаре уже оброс такими подробностями, что скоро понадобится второй вечер на исполнение. Не благодари. Эпос обратной силы не имеет.

— Ты хоть факты оставил?

— Костяк фактов неприкосновенен, — оскорбился Пруль. — Мясо моё, кости твои. Это и есть честное соавторство.

К лазарету я шёл с ящиком Ботвы под мышкой и с бумагами в кармане, и по дороге меня перехватила Юсса. Она стояла у иллюминатора, смотрела на стенку, где третий день жил вербовочный стенд, и не обернулась.

— Уходишь. — Она не спрашивала и не оборачивалась.

— Ухожу. Контракт закрыт.

— Я тебе скажу, что я сделала, чтобы ты не узнал от чужих и не придумал лишнего. Я второй вечер хожу ужинать в узловую столовую. Там кормят хуже Ботвы, но там сидят все, кто швартуется. И я рассказываю, что было. Без прилагательных, ты меня знаешь: время, тяга, перепад, кто куда полз и что держало. Прилагательные узел добавил сам, я в это не вмешивалась. Узел маленький, слух короткий, к ночи первого дня тебя знали крановые, к вечеру второго диспетчерская. Диспетчерская, Форк. Люди, которые не запоминают ничего, кроме позывных.

— Зачем?

Ответила она не сразу и не на то, о чём я спросил. На прямой вопрос Юсса всегда отвечала историей, и к концу полугода я научился не перебивать до даты.

— Двадцать два года назад, после «Косаря», бумагу мне писать было некому. Линия умерла, контора закрылась, печать ушла с молотка вместе со столами. Пилот без характеристики, это человек, который где-то летал, а где, никто не подпишет. Я пошла ужинать в узловую столовую. У нас на окраине так и нанимают: капитан приходит к ужину и спрашивает вслух, через стол, кто знает такого-то. Кто знает, говорит. Кто промолчал, тоже сказал.

— И кто-то сказал?

— Спросил про меня капитан с «Пеликана», конторский, наёмный. Сказал докер с того элеватора, он к тому времени перевёлся на этот узел. Я его не знала, он меня знал. Что он сказал, я не слышала, сидела спиной. Капитан потом передал: говорит, на комиссии ты сама назвала, кто давал добро, раньше, чем спросили. Взял меня через стол, бумаг не смотрел. Потом контора продала борт, а меня в купчую не вписали. Так с тех пор и сижу.

— А Ярне?

— Двенадцать лет назад прежний стармех ушёл на «Крестовине» на берег, а к отходу его не дождались. Тольд встал в столовой и спросил через стол, кто знает механика на нашу серию. Я знала. Ярне сидел за соседним столом и делал вид, что не слышит. Где он был после «Косаря», он не скажет, и я не скажу. Тольд взял его через стол, по моему слову. Ярне, не успев распаковать ящик, спросил, где прежний держал бутылки. Тольд сказал, что вылил всё. Ярне нашёл ещё семь, и где находил, там и начинал чинить. И до сих пор ищет. По звуку, говорит, есть ещё. Двенадцать лет ищет.