Буйносова — Ростовская тоже была напряжена. Бледнела и краснела. Сам факт того, что она говорит с кем-то в такое время, а на дворе уже было темно, и это можно было считать бесчинным поведением при некоторых допущениях. Благо, пришла она не одна, и он стоял с охраняющими его людьми, а значит тут дело — то открытое.

— Доброго здоровья тебе, Григорий Неуступыч, человек государев. — Она отвесила ему поклон, спустя приличный промежуток времени. Женщины, что были рядом, с некоторым удивлением проделали то же самое.

— Я… Доброго… Это да… — Он вспоминал ее имя. — Доброго здоровья, Мария Петровна. Мне сообщили…

— Я… — Она замялась. — Я лишь хотела разузнать у тебя, как прошел первый день Земского Собора? Все ли ладно и… — Она покраснела еще сильнее. — Я… — Кивнула своим сопровождающим и указала им отойти.

Григорий двинулся вперед. Это явно было похоже на предложение поговорить один на один, но от самого факта пот проступил у Тарарыкова на спине. Удивлению ситуации не было предела.

Когда он замер в шаге от бывшей царицы, она тихо, почти неслышно, заговорила не поднимая глаз.

— Григорий Неуступыч. Мой брат, Иван Петрович. Я знаю. Он навлечет на мой род беду. Я точно знаю. Я хотела сказать тебе раньше, но не решалась. Я… Я лишь хочу сказать, что верна Игорю Васильевичу и молить буду Господа нашего за то, чтобы он скорее вернулся живым и здоровым, и все здесь поставил на круги своя.

— Я… — Ошаление Тарарыкова стало только еще сильнее, он с трудом подавил желание отпрянуть.

— Я понимаю, ты можешь мне не верить. Но… Но я уже говорила кое-что твоему другу. Франсуа де Рекмонт… — Она сильно покраснела. — Он замечательный человек. Сейчас я пришла сказать, чтобы ты никому не доверял.

— И тебе? — С трудом он выдавил это из себя. — Я доверял Романову, а он…

Зачем он это сказал, дьявол!

«Стой, молчи, слушай!» — Пронеслась в голове мысль.

— Филарет очень хитер, но я говорила с Гермогеном. Патриарх верит ему.

Господь, еще и патриарх с ним заодно. А что остается у него? Кто встанет за Игоря Васильевича? Или… Или то, что сам Гермоген проговорил сегодня вечером речь и что ему пытался сказать Романов, не игра, а правда? Эх… Слишком сложно все это для тебя, Григорий Неуступыч. Слишком.

— Мне. — Она продолжила говорить. — Мне ты тоже можешь не верить. Но я пришла сказать тебе кое что из того, что узнала.

Москва. Кремль.

Тарарыкову было тяжело ее слушать, тяжело даже находиться рядом. Все же он, считай безродный человек выбившийся в люди у себя в Поле, исключительно потому что отец дал ему дорогу в жизнь, оплатил какое-никакое образование, читать, писать, считать. Но сам факт того, что он при человеке, которого могут избрать царем, уже выбивался из его мировосприятия очень сильно, а уж то, что он говорил сейчас с супругой, точнее вдовой бывшего царя, и она сама к нему пришла что-то сказать, женщиной княжеского рода, это просто было выше его разумения. У него была жена и сам факт того, что он ночью стоит рядом с молодой царицей, уже казался ему чем-то близким к измене. Супругу — то он сколько уже не видел, так заговоришься с царицей и мысли срамные в голову полезут.

Но факт был налицо, он стоял рядом с молодой Буйносовой-Ростовской, и она потупив глаза в пол говорила с ним как с равным. Как с равным! Княжна, царица и он. Бесы.

— Госпожа… — Он смущенно и неуверенно кивнул ей, не понимая надо ли кланяться после таких слов, и вообще что с ней делать. Они уже обменялись несколькими фразами и вроде бы, ну женщина да женщина, только слова умные говорит. Не чета бабам из его круга общения. Жена — то Тарарыкова замечательная женщина, мудрая по-своему, по-домашнему, кроткая, слова лишнего не скажет, голоса не поднимает, когда не надо. И только когда уходил он на дело, ворчала, по лицу было видно, боялась за него и за детей, что без батьки они останутся.

Тарарыков мотнул головой, отбросил наваждение. А то от всей этой усталости перед глазами косогор Чертовицкого вспомнился и она, жена его, провожающая его вместе с людьми Болотникова. Как давно это было. Так давно, что уже и не упомнишь. Но тогда он вернулся. А сейчас она проводила его еще дома, обняла. И он прижал ее, обещал что до Воронежа и вернется. А дальше?

Писать ей он не мог, какой смысл бумагу переводить? В Чертовицком даже поп был полуграмотный. Мог и не прочесть, а бумага дорогая. Да, вести отправлял с гонцами, когда возможность была. Но… Уходил на несколько дней, а судьба — то вон как распорядилась.

Тут царица про политику, про интриги, а там иное, за жизнь простую, за постройку дома, за добро и за детей что-то услышать можно. О том что есть они будут, чем жить и как выживать. Смогут ли хоть чему-то подрастающее потомство научить, подтянуть. А здесь о государственном устроении что-то.

Господь всемогущий, дай мне сил!

— Госпожа. — Повторил Тарарыков. — Вы же Буйносова-Ростовская в девичестве, а брат ваш…

— Я понимаю. — Она еще ниже опустила тон голоса. — Я все понимаю и хочу сказать, что отказалась бы от такого родства, если бы была моя воля. У меня есть еще…– Она перекрестилась, замолчала. — Нет. Не о том я хочу говорить сегодня, не то. Да и ты устал, кратко надо, прости меня. Вижу день был не простой.

Черт. Княгиня просит прощения! Что я слышу! Обман! Соблазн. На душе бывшего подьячего с Поля кошки скреблись.

— Да, в том числе благодаря друзьям вашего брата. — Тарарыков пытался хоть как-то прийти в себя, и растерянность сменялась раздражением и даже злостью.

— Я знаю…

Дальше тихо, чтобы слышал только Григорий, она сказала ему несколько важных вещей. Первое. О том, что Иван Симеонович неведомо кто такой, и что она постарается разузнать о нем побольше, но пока никаких сведений, ничего. Из ниоткуда этот юный человек появился. Где его прятал Воротынский, как скрывал, и какие у него родичи вообще неведомо, по крайней мере ей. Кто свидетельствовать о нем будет, то не понятно. Но, насколько она знала. Лыков-Оболенский, Борис Михайлович, что сидит в застенках, может что-то знать. И с ним может есть смысл поговорить.

Ага! К нему идти, может еще и выпустить. Хитрость — то какая. Но, в словах ее была доля истины. С Романовым не поговорить. Оставался только один человек в Москве, которому можно было доверять, Гермоген. А Оболенский, допросить его тоже можно. Отчего нет.

Княгиня тем временем продолжала быстро говорить.

Общие слова о возможных вариантах происхождения этого татарского князя, в которые Григорий Неуступыч не очень верил. Но и бывшая царица тоже делилась этими сомнениями.

Второе. Буйносова-Ростовская поведала о том, что Воротынский и ее брат Игоря Васильевича со свету сжить желают и что заговор зреет. Очень она боится за жизнь и свою и его, и всех близких к нему людей. Сказала, что раз спас он ее и дочку от Мстиславского и освободил от Шуйского, мужа которого никому не пожелаешь, то обязана ему по гроб жизни.

Можно было ли в это верить?

— Неужели? — Нахмурился и выдавил Тарарыков.

— Да. — Она говорила совсем тихо, поглядывая на пришедших с ней женщин, видимо опасаясь сплетен. — Я пыталась узнать и… Складывается все так, что в конце зимы прошедшей, когда Скопин в Москве был, он же у Воротынского потчевал и… Все это случилось.

— Так то Мстиславский. Паук. — На автомате ответил бывший подьячий.

— Я начала сомневаться, что только он. — Покачала головой Буйносова-Ростовская. — Вокруг Воротынского и моего брата вьются странные люди. Я уверена, что они дружны с иноземцами, со шведами. А за Мстиславским вроде ляхи стояли… И то, что происходит на севере. — Тут она сделала паузу. — Ты же знаешь о том, что под Тверью стоит хлеб?

— Слышал. Туда… — Тарарыков осекся, решил не говорить имен. — Туда отправился опытный человек. Я думаю, ему можно доверять. Должен разобраться и пропустить припасы. Новгороду и Пскову без хлеба тяжко зимой будет.

— Хорошо бы. Насколько я знаю, чтобы Игорь Васильевич не вернулся, они решили уморить войско голодом. Люди же, будь самыми верными, когда есть нечего, разбегаться начнут. — И в этом была ее правда. — Уморить весь север решил Воротынский. Они за отправку хлеба отвечают. Ты посмотри в приказах, документы подними. Поговори с людьми, кто все это организует. Я знаю. Уверена я, что они там все подделали, и пока ты землей занимался, дело важное для Игоря Васильевича и нас всех, они за твоей спиной… — Она замолчала, перевела дух. — Там же хлеба всегда мало. Откуда войску пищу брать для людей и коней? Через Смоленск ничего почти не идет. А теперь еще и через Тверь не пойдет.