— Нет. — Усмехнулся он вновь меняясь в лице. — Но он один из тех, кто призывает поднять меч против наместника бога на земле, а я его карающая длань. Я тот, кого услышала лесная дева. Она коснулась моего меча и доспеха. Она ведет меня.

Я вздохнул. Может все же стоит отсечь ему язык и не пытаться копаться в сознании человека, чье мировоззрение совершенно отлично от привычного мне. Да, люди этой эпохи гораздо более религиозны. Мир вокруг них наполнен магией, силой бесов и божественным провидением, но этот ясновельможный пан был совершенно невменяем.

Поднялся, двинулся к выходу.

— Так что⁈ Что? Кто ты? — Выкрикнул он мне в спину, попытался подняться. — Ты его человек?

— Разве это важно? — Я решил оставить толику недосказанности, улыбнулся и решил еще усилить эффект. Сказать одну прочитанную мудрую мысль. — Ты же посланец смерти, не так ли?

— Так. Дева лесов, их старуха, она и есть сама смерть. Глаз ее мертв, нога из кости. Кто как не она прибирает глупых, заблудших в ее чертоги?

— Тогда тебе стоит знать, ясновельможный. — Я замер у двери, бросил на него последний взгляд и проговорил. — Смерть без жизни не имеет смысла. Никакого.

Вышел. Анастасия замерла здесь, ждала, двинуться не смела. Я уставился на нее.

— Ты зачем здесь?

Охрана делала вид что их здесь вообще нет.

— Я, государь. — Девушка низко поклонилась. — Я выполняю твой приказ. Не отходить от этого человека и лечить его. Оказывать всякую помощь.

— Распрямись. — Приказал я, никак не мог привыкнуть к этим ее согбенным жестам. Да вообще к ним от всех других привыкать было не просто. — И как он?

Анастасия выпрямилась, глаза потупленные, смотрит мимо, сама сжалась.

— Он болен, я лечу его.

— Я говорил с ним и вроде бы он не умирает.

— Все так, мой государь. Ему ощутимо лучше.

— Что он говорит?

Она вздрогнула, перекрестилась.

— Страшные слова, государь мой. Недобрые. Но… я не смею ослушаться твоего слова.

Вот дал я ей работенку.

— Раз он не умирает, то найди ему иного лекаря, а сама займись более тяжелыми ранеными и иными делами. Жизнь этого человека вне опасности, тебе не следует тратить на него время.

Она замолчала, засопела, явно хотела что-то сказать, спросить.

— Что-то еще? — Стоял, смотрел на нее.

— За… Зачем. — Она сбилась, говорила неуверенно. — Зачем этому человеку жить? Он же…

Ее размышления были понятны.

— Он нужен в Москве. Как один из тех, кто пытался разорить нашу землю, как убийца, доказывающий стремления наших врагов. Только и всего. — Пожал я плечами. — Потом его ждет смерть.

В отношении Лисовского я нисколько не сомневался. Ни отпускать его за выкуп, не вести подобные переговоры у меня не было никакого желания. Этот человек сам призывал к смерти, поклонялся ей, вот и пускай посмотрит что она такое есть.

— Благодарю, государь мой, благодарю за ответ. — Она поклонилась.

С этими словами я двинулся к выбранной ранее надвратной башне для приема присяги от городских жителей.

Я поднялся на надвратную башню.

Внизу на площади собралось много народу. Хотя, признаться я ждал большего.

Воронеж, в котором все для меня начиналось, был гораздо меньшим городом, недавно воссозданным на новом месте. А Псков, это древняя история, преемственность, торговля, и по территории он ощутимо превосходил стоящий у Поля град, и крепость здесь была более мощная.

Если отбросить тот факт, что порядка тысячи пришедших человек были служилыми, собранными с окрестностей в том числе с Ивангорода, то есть это не городские жители, а пришедшие его защищать местные дворяне и прочее военизированное население, то прочего люда было ну примерно раза в два больше, чем в Воронеже. Да, пришли не все. Дети малые, дозорные на стенах, люд болезный, раненый, занятый какими-то неотложными делами. Но подавляющее большинство здесь, и выглядело это большинство не так чтобы солидно.

Это уж точно не Москва. Там одна толпа с пары районов, пришедшая к зданию Московской кампании, уже могла поспорить с собравшимися.

Да, здесь были и женщины, и дети. А я смотрел на них с высоты башни и сердце кровью обливалось. Оскудела земля наша. Смута нанесла ей тяжелый урон. Раздор, голод, нарушение торговых связей, многие в казаки подались чтобы хоть как-то выжить. И это здесь, на территории где прямо открытых войн не было. Некоторый разор привнес конечно упырь Лисовский, но как-то тяжело мне было на них смотреть.

Тысяч восемь-десять здесь наверное, собрались от мала до велика. Казалось бы много, людно, но я ждал большего. Все же это один из центров северной торговли.

Вздохнул и заговорил.

— Народ псковский!..

Ну и дальше по тексту, про власть Москвы, которая защитит и поможет, про хлеб, про конец смутного времени. Говорил о том, что в смятение ввели псковичей люди продажные иноземцам, шведам. Но все это в прошлом. Говорил о том, что со шведской стороной договор есть, войны не будет, иноземцы уходят свою землю защищать от ляхов. Упомянул про то, что на Земский Собор людей призвал от Пскова, что идем мы туда. И что порядок теперь будет.

Вперед выступил Хованский, как глава делегации. Прибился к нему и Поганкин Фрол Петрович, как представитель купечества.

Иосиф Архиепископ псковской земли взял слово после меня, благословил, поклонился, молитву прочел. Все как положено, напутствие сделал.

А после этого все пришедшие на колени стали, говорили, гудели толпой, принимали присягу. Рекли речи о верности единому царству, вере православной, каялись за то, что сами в Смуту уверовали и Рес-публицию, не вымели поганой метлой сразу. Кто-то из них, я уверен, затаил злобу, кто-то винил Москву за то, что слишком поздно пришли ее люди, что допустили такой разлад и беды. Но в основной массе люди осознавали себя неким единым целым. Одной державой. Все же давно мы жили как царство. И большинство осознавали что так оно спокойнее, надежнее, да и верно оно. Нужно своих держаться, потому что если не они, то как? Придут латиняне или шведы или еще хуже, такой упырь как Лисовский объявится со своим черным колдовством. И кто оборонит? Только Москва, стоящая за веру православную силы пришлет, больше некому. На себя тут расчета нет, только вместе справим.

Когда мы едины, мы непобедимы. И все это понимали, ну или почти все.

После речей вышел вперед Иван Леонтьевич Луговской, и краткими словами назвал людей повинных в бедах Пскова. Был там и Плещеев и Жирово-Засекин в первых рядах. Но поскольку убиты они были и посечены, то спроса с них особо — то и нет. А людей их, как сказал дьяк, сейчас судить будут. С людей — то спрос меньше, они верой и правдой служили. Коли дело дурное есть, перед псковичами ответят, а иначе, на службу пойдут. Это я так распорядился сделать. У нас полстраны, если не две трети, черти чем занимались и не пойми кому служили в смутное время. Что теперь этих всех под нож? А кто границы оборонять будет?

Нет.

Ну а следом обличил Иван Леонтьевич еще нескольких заговорщиков.

Вывели на стену Деметриуса, показали толпе и обличили как лжеца и вора. Но так, не очень уж сильно, потому что опять же по моему требованию виной всему были люди, выдвинувшие его. Он — то сам что? Он умом тронулся, бывший скоморох получил раздвоение личности и не очень понимал кто он такой на самом деле. На царя он не тянул, и что-то внутри никак не давало ему на все сто стать Деметриусом. А Сидорку из него, судя по всему, выбивали и выжигали так, что зваться этим именем он совершенно не мог и не хотел.

Его я забирал с собой, еще одно доказательство Смуты. Еще один вор. Наряду с Матвеем Веревкиным, его нужно было показать Земскому Собору.

А вот Тимофей Кудекуша. Его участи я не завидовал совершенно, потому что мне он был не нужен. Как свидетель в Москве, а чему свидетельствовать? Просто человек воровской, воспользовался ситуацией, решил устроить переворот, вступил в сговор со шведами, ну а когда возникла возможность, еще и ложного Деметриуса выкрал, а пленную бывшую верхушку города порезал. Вот тут конечно беда, потому что не убей он их, я бы смог получить больше данных, поговорить, выйти на тех кто за ними стоял и, глядишь, ситуация по северу и по взаимодействию со шведским принцем проще бы пошла. Но нет, убил их человек по кличке Трепец. Может не сам, чужими руками, тут не так важно, главное факт, они мертвы и кое-что забрали с собой в могилы. Благо допросные листы остались. Мало кто из банды этого Кудекуши умел читать и не придавал значения бумагам. А казаки Просовецкого просто зашли, забрали несчастную Годунову и были таковы.