Оно и правда сделано было хорошо. В Москве я как-то чудо водопроводное воспринял как должное, столица как никак. Только там ремонт требовался большой, а заниматься этим некогда было. Отложил на после Земского Собора. А тут что-то навроде хамама, парной.

Помещение ощутимо больше, топится каменная печь, которая является и воздуховодом сразу, идущим вдоль стены. И когда на нее из бадьи льешь, пар идет. Температура средняя для бани, а влажность высокая и пар прямо обжигает.

Славная банька.

А ввиду того, что стены деревянные, хорошо пропитавшиеся жаром и паром, да еще венички дубовые и липовые, да хвоя присутствует для запаха, то все это прямо меня минут за двадцать привело в полнейший восторг.

Распарился, обмылся, вышел как новый человек.

Ванька смену одежды подготовил, как и положено. Ну и на входе в спальню, которую он мне нашел, стояла уже охрана. Молодые, крепкие ребята из сотни Якова, готовые горло любому татю перегрызть.

Внутри была кровать, что для этого времени признак роскоши.

Все оружие, все снаряжение мое, пока я отсутствовал и мылся, слуга привел в порядок, уложил как я люблю. Так, чтобы достать можно легко. В случае чего схватить и отбиваться, даже если не успел одеться.

Псков встречал меня не очень добро. Поэтому так было нужно.

Осмотрел все, проверил сам и завалился в кровать. Почти сразу пришел глубокий крепкий сон. И казалось бы пролежал я мгновение в беспамятстве без сновидений, как подле двери раздался шум. Ванька спорил с кем-то. Вроде бы там еще и голос Богдана слышался. Требовали меня.

Интересно, что стряслось и сколько я поспал? Вполне возможно, что сейчас уже утро, или я уснул четверть часа назад. По состоянию было не понятно, хотя чувствовал я себя совершенно бодро.

Накинул перевязь, открыл дверь.

Охрана малость обалдела от того, что государь в исподнем встречает вестовых, но мне было откровенно плевать. Если дело срочное, то хоть в шубе, хоть голым, если решить надо, остальное не важно.

Ванька вскинул брови:

— Государь, да оно же…

А я уставился на пришедшего, утомленного, но вполне довольного человека. Лицо его выражало решимость доложить о содеянном, хотя глаза запали, щеки ввалились и видно было, что ел этот человек последние дни мало, торопился как мог.

— Семен Молчок. — Усмехнулся я. — Быстро ты обернулся.

— Государь. — Он поклонился в пол, шмыгнул носом. — Имя мое помнишь, государь.

— Так я тебя на важное дело посылал. Давай быстро, а то дел… — Улыбка заполнила мое лицо.

— Да, государь. Сейчас. Прибыли мы, значит, в Новгород…

Семен рассказал кратко о своих похождениях, о том, что в городе не спокойно, убить его пытались, и что распри там между несколькими группами людей достигли небывалой высоты.

— Часть, стало быть, за тебя, за Москву. Устали они от всего этого. От Смуты, от шведов. Часть плотно со шведами заодно. Но… — Он пожал плечами. — Раз ты уже с Бутурлиным тут решил дело, значит знаешь.

— Знаю.

Но информация, пришедшая от этого воронежского казака, укрепила во мне понимание, что две, а то и три тысячи человек надо посылать в Новгород. Не столько с карательной миссией, а скорее для проведения разъяснительной работы. Оно же как всегда. Десять процентов за одно, десять за другое, а масса всегда колеблется и для себя хорошей жизни ищет. Но даже среди десяти процентов далеко не все предатели, воры и отъявленные злодеи. Есть кто-то у руля. Сейчас, судя по всему, это Бутурлин. И он уже у нас, а значит рассечь заговор будет проще. И это можно и нужно делегировать. Мне в Москву надо.

Молчок поработал хорошо, изучил ситуацию, поговорил с мужиками местными, даже в кабаке был, и там более-менее составил понимание о настроении в городе. Вышел каким-то чудом на тех, кто шведа ой как не любит. В самое пекло лезть не стал, оно и верно, лучше и надежнее было бы вернуться живым и доложить. И было о чем. Подтверждалось о Бутурлине все, и о его связях с кем-то в Москве. Скорее всего Воротынским и Буйносовым-Ростовских. Не понятно только один тот скользкий боярчик воду мутит, или супруга бывшего царя тоже? Она вроде производила впечатление женщины сговорчивой и понимающей угрозу своему потомству. Так что надежда была, что она тут ни причем. Карать роженицу мне совершенно не хотелось, к тому же Франсуа ее в жены желал взять.

Слушал я скорый доклад, а сам прикидывал, дополнял уже имеющиеся сведения.

— … А самое главное — то у нас по дороге назад случилось.

Вот это было уже интересно.

— И что, Семен?

— Государь. В Старой Руссе мы с людьми торговыми поговорили. Там на озере, где лодки, там же торг большой. И склады хлебные. Опасаются люди, что голод будет.

— Отчего? — Нахмурился я, эта новость мне совсем не понравилась.

— Слух ходит, что возы с хлебом, что из Москвы идти должны были, кто-то в Твери остановил. Пока припасы есть. Свой хлеб, какой есть, свозят с округи в город. Русса она же у них как житница основная. Из нее потом по воде и развести можно. Удобно. А тут, говорят, шведам много продали в конце лета. Договоренности были.

— Шведам?

— Ну да, им. Отправили. Там торг могучий идет. Я такого торга за всю жизнь — то не видал. — Он вздохнул с завистью. — Они же части люда новгородского, почитай, как братья родные. Там даже шведский гарнизон небольшой есть. Он вроде, как и нет. Но у гостей, на дворах, человек сто, а то и две сотни разного оружного, служилого иноземного люда имеется. Гостей много с ними торг ведет, дела строят. Вот и хлеб.

— В Русе так же?

Он задумался.

— Нет, государь. — Ответил через пару мгновений. — Руса поменьше же сильно, хотя и хлеб в ней в основном. Складов много. Иноземцы есть, конечно, но мало. Ну, может отряда два человек по семь, десять. Кто-то при купцах. Но точно не сотни. Да и народ там подобрее. С одной стороны спокойнее, все же они на хлебе сидят и друг друга резать не желают.

— А в Новгороде что, уже на ножах?

— Тогда-то нет. — Он усмехнулся. — Но думаю, как весть про Бутурлина придет, может и чего недоброго случиться. Он же главный прошведский человек был. А раз ты его в бараний рог. — Улыбка казака стала еще более широкой. — То и там крутанут тех, кто не люб местным. — И тут он посерьезнел. — И, если из Русы до них весть о хлебе придет. Это… Это и бунт может быть, государь.

— Так. — Дело было важным и стоило вытащить из Семена все, что он узнал. — Давай рассказывай, что про хлеб узнал, что удалось понять, какие сведения.

— Да, государь. — Он самодовольно улыбнулся. — Я так и подумал что важно.

По его словам выходило, что опять же по слухам кроме фактора, проданного в больших объемах летом зерна, был еще и тот, что под Тверью кто-то из посланных Московией людей, остановил поток продовольствия. Пару недель, если не больше, никого кроме гонцов и вестовых с юга не видели. Торговцы не идут, а те, что свои, которые пытались туда проехать, говорят что заминка там какая-то.

— Государь. Это же слухи все. — Пожал плечами под конец доклада Семен. — Я-то сам там не был, я к тебе летел, как мог быстро. А что там творится, только на словах. Говорят, что не пускают никого, а отчего, то домыслы.

— Спасибо.

Я задумался, мне идти как раз нужно было через Тверь. Нужно глянуть карту, как нам проще двигаться.

Пока я думал, Молчок склонился в поклоне, и я его тут же отпустил отдыхать с дороги. С помощью Ваньки быстро привел себя в порядок, умылся, собрался, облачился. В процессе услышал, как колокола бьют на заутреню собирая людей. Совет по движению в Москву мог в целом подождать, Порхов все равно был следующим пунктом назначения, идти через Смоленск по пограничным с Речью Посполитой дорогам сложнее и дальше. К тому же там я свою власть и свое присутствие уже явил, а вот в северо-восточном регионе еще нет. Лучше бы это сделать.

Быстро узнал, что там люди? Судя по докладу, пока что на присягу особо никто не шел, поскольку все по храмам были, но Иосиф, Архиепископ Пскова, еще поздним вечером должен был передать всем батюшкам, чтобы призвали после утренней молитвы людей на поклон к Довмонтову городищу. Нужно было выбить дурь Рес-публиции из их голов, показать себя, и пусть присягу верности перед Москвой всем миром подтвердят, глядишь новых бунтов не будет.