— Да, власть, кто ее не любит? А? Ты что ли?

Вздохнул, уставился ему глаза в глаза, взял рукой за подбородок, отчего тот задергался, но путы держали крепко.

— Власть, черт ты воровской. Власть, это ответственность. Ты когда власть над кем-то берешь, как отец над детьми, ты же за них в ответе.

— Перед кем? А? Кто с меня спросит?

— Хотя бы бог. — Проговорил я спокойно. Толкнул, отошел, повернулся к Хованскому. — Князь, есть у тебя люди в допросной избе толковые.

— Сука! Нет! Убей! Лучше убей! — Заревел он злобно. — Нет!

Князь закивал, и я увидел недобрую гримасу на его лице. Видимо он в этом человеке видел нечто опасное для таких как он. Да, власть — то разная бывает, и получается этот Трепец на нее покушался. Как и я, в целом. Только я шел так, что каждый дворянин, боярин и прочий человек служилый, понимал почему служить мне дело нужное. И отчего если не служить, худо всем будет.

— Пусть расспросят его про все клады, что прикопаны, про всех людей с кем знался. В Новгороде и в земле псковской, и среди шведов.

— Нет! Нет! Не надо! — Орал Кудекуша. — Лучше повесьте.

— Повесим. — Повернулся я к нему и проговорил, как мог холодно. — Обязательно повесим. Но ты же пойми, Трепец. Ты не просто вор. За это тоже наказания у нас есть. Но ты же не просто воровал, ты еще и в Смуту людей ввел, власть над ними взял, и решил против веры православной пойти.

— Я? — Не понимая, захлопал глазами пленник.

— Так ты кому город — то сдавать хотел? Бунт поднял, ночью ворота открыл, кому? Нам что ли? Нет. Шведам

— Я! Нет! Я не то! Ты… Ты…

— Увести.

Воровской предводитель продолжал орать, выплевывать проклятия в мою сторону, но по факту мы с ним уже все проговорили. Остался один Деметриус-Сидорка. Я навис над ним. Тот глаза боялся поднять, трясся.

— Ну что, Сидорка. Тяжело тебе?

— Я царь. — Простонал он.

Дверь открылась. Я слышал что в общем зале опять как-то шумно. На пороге замер один из вестовых, доложил с поклоном:

— Государь, шведы.

— Чего?

— Принц их и отряд малый, тебя просят. Мы их до съезжей избы — то сопроводили, а дальше — то что? Ты здесь, они ждут. Просить?

— Давно?

— Да нет. Только вот.

— Кнут Ханд где?

— Кто. — Боец не понял, насторожился.

— Пленный этот, швед.

— А, так это. Тут, рядом.

— А что принц один, без старика Оксеншерны?

— Малый отряд с ним и пленник какой-то.

— Пленник? — Удивился я. — Ну зави, поглядим. И Кнута этого, как только перевяжут, осмотрят, сюда. Распорядись.

— Все сделаю, государь мой. Все будет. — Он поклонился, исчез, а через минуту на пороге появилась делегация шведов.

Что-то больно насыщенный сегодня день выдался. Я смотрел на них и видел страх на лице принца. Его люди остались за дверью в общем зале. Вошли только трое — Густав Адольф, его верный слуга, и ведомый связанный человек.

— Не долго ты у себя пробыл. — Я перешел на французский.

— Я… — Смешался принц, но почти сразу выровнялся, махнул рукой, приказывая своему спутнику вывести пред мои очи пленного. — Я к тебе с даром.

— И кто это? — Усмехнулся, осматривая пленника.

Черная длинная сутана, белый воротник. Это же их какой-то священнослужитель. Может боевой капеллан. Тем временем Густав Адольф набрал в легкие побольше воздуха и выдал:

— Тебе, Игорь Васильевич, друг мой, собрат мой, грозит опасность.

Ого, как он ко мне проникся, друг, собрат, видимо по голубой, самой что ни на есть аристократической крови?

— Думаю уже все закончилось, мой друг. — Улыбнулся я еще шире, уставился на связанного представителя церкви. — Имя Кнут Ханд, что-то вам троим говорит?

Пастор вскинулся, зло прошипел что-то на шведском.

— Знакомо. — Констатировал я.

Кресло мое во главе стола давно пустовало. Люди, сидевшие там, смотрели и на допрос, и на это новое представление, широко раскрыв глаза. Они были удивлены моими действиями, и это чувствовалось. Я выводил людей на чистую воду, говорил то, чего не ждали, и это пугало, завораживало.

— Я рад что ты жив. И… — Густав Адольф побледнел, напрягся. Ему было очень неловко и тяжело все это говорить. Он сильно торопился ко мне. Одежда имела следы грязи, сапоги были не чищены. И предстал пред московским государем шведский принц в весьма неприглядном виде, неподобающе. Для меня все это было не важно, однако я подмечал факты, а он от осознания всего этого был несколько выбит из колеи.

— А я рад, что ты нашел у себя в войске предателя. Думаю нам стоит отправить человека за Оксеншерна, и мы отлично поговорим со всеми этими заговорщиками. — Перевел взгляд на священника, подошел поближе, спросил. — И что, тебя бог попросил меня устранить? Интересно какой бог?

— Господь все видит. — Проговорил тот яростно. На удивление он тоже понимал французский, и это упрощало наш разговор.

— Йоханнес Ботвиди, лютеранин. — Принц пожал плечами, встряхнул пленника. — Я… Я не понимаю, зачем. Ты же. Ты же мой подданный. Ты верой и правдой служил моему отцу. И в тяжелое время ты. Ты лютеранин, а я… Я лишь хочу сделать для нас…

— Они не нашей веры, они иноземцы, и победа над ними овеяла бы вас, всех нас, славой. Мой принц. — Последнее он произнес как-то пренебрежительно. — А вы кланяетесь этому русскому. Трясетесь перед ним, хотя должны попирать его землю. Кто он? Воевода? Очередной претендент на престол.

Могли, должны, очень хорошие глаголы, когда их говорит человек, не принимающий участие в бою, не проливающий кровь, а только пытающийся руководить и посылать людей из тени. Не он сам отправился на опаснейшее задание, а послал того лейтенанта.

Его как раз аккуратно ввели в комнату. Охрана удерживала бледного и тяжело дышащего пленника, командира диверсионной группы.

— Ты же понимаешь, Йохан. — Усмехнулся я, уставившись ему прямо в глаза. — Ты предал своего принца. А принц, это тот человек, что олицетворяет твою страну. Не риксрод, а именно принц.

— Король. — Попытался меня поправить пастор.

— Принц станет королем. Я в это верю.

— Сомнительно. — Процедил священник, покосился на Густава Адольфа, а тот секунду не понимал смысл сказанных слов, а потом выдал какое-то злобное ругательство на шведском и оскалился зло, рука юноши легла на рукоять шпаги. Но священник закончил. — Пока что он лишь несмышленый юнец, в гордыне своей отказывающийся от доводов мудрых.

Улоф Свенсон же яростно тряхнул пастора. Дал понять, чтобы тот проявлял уважение и думал о чем говорит.

— Подожди яриться, мой друг. — Я вел себя как можно более аккуратно, хотя видел невероятную злобу в глазах принца. Он словно увидел того, кто причинил ему много боли. Вряд ли этот пастор виноват во многом. Он лишь винтик, который можно выкрутить или затянуть посильнее. Но любому винтику еще и резьбу можно переточить при правильном подходе. Можно хотя бы попытаться.

Вновь повернулся к священнику, сделал еще один шаг, замер прямо над ним.

— Знаешь, я ведь не делил воинов на православных и лютеран. Я говорю с Сапегой, католиком и шляхтичем, потому что считаю его таким же человеком. И мы с ним договариваемся, невзирая на то, что он шляхтич. — Прищурился, искал на лице в глазах Йоханнеса Ботвиди хоть какие-то зацепки. Пытался вывести его на откровения. Мне нужны были имена, хотя скорее всего за всем стоял Браге. Но, возможно, и это было бы весьма интересно и чудно, это был большой заговор людей, подкупленных Римом. Не обязательно деньгами или властью. Надавить, пообещать, посулить можно очень и очень многое. А после этого ты уже попадаешь на крючок, с которого не сорваться.

Давай, качай его, Игорь Васильевич. Качай!