— Подумай, пастор, кому ты противостоишь. И кто руководит тобой. Ты хотел моей смерти, а я пресек в Москве заговор иезуитов. И среди шведов в моем войске был один из них. Знаешь что с ним сделали?

— Что ты сделал с нашим…– Пастор осекся, захлопал глазами. — Иезуиты?

— Да. Думаю они ваши враги, не так ли? — Усмехнулся ему прямо в лицо. — Может ты воюешь на их стороне или воюешь только потому, что тебе сказали это делать? Не понимая смысла? Мы не желаем приходить к вам и сносить ваши храмы. Нам это не нужно. Мы лишь хотим, чтобы вы не трогали нас. Мы предлагаем мир и с вашим принцем мы уже, уже, пастор! Договорились! Мы договорились не проливать кровь твоей паствы. А что сделал ты?

Он замотал головой.

— Дьявол! Тебе не сломить меня!

— Ломать? Да ты сам себя сломал. — Усмехнулся ему прямо в лицо. — В отличии от латинян, готовящих вам войну, я предлагаю мир. А ты? Это ты хотел вновь стравить своего короля и нас, русских людей, для чего? А не латинянин ли ты?

Я видел как на лице Кнута Ханда появлялось все больше удивления и задумчивости. Он бледный, утомленный и побитый, слушал все это, и несмотря на весь свой фанатизм, кое-что начинал понимать. Все же он верил не в конкретно этого пастора, а во что-то большее. Господа? Государство? Мне это было не важно.

— Нет. — Замотал головой пастор. — Ты лжешь!

— Если ты не веришь мне, я могу привести сюда сотню немецких наемников, иноземцев, которые видели то, как я воюю и с кем сражаюсь. Могу привести Луи де Роуэна, известного мастера меча из далекой Франции. Могу, Алистера Мюррея, шотландского наемника, имеющего некоторые связи с риксродом и Ганзой. — Тут я может и перегнул, но для дела это было нужно. — Ты знаешь этих людей? Наемник и один из капитанов, что сражались за Якоба Делагарди, вашего полководца, они скажут тебе то же самое.

— Нет…

— Эверт Карлсон Горн и Кристер Сомме служили под моим началом. Мы разбили войско католика Жолкевского по дороге на Смоленск. Положили столько панов, что тебе и не снилось. А дальше, там, под Смоленском, я лично. — Лицо мое стало подобно злобной волчьей морде. — Там я лично пленил Сигизмунда Вазу. И ты хотел убить! Меня? Убить человека, который сделал невероятно много для того, чтобы ослабить латинян! Не дать им пустить корни на Руси? — Сделал краткую паузу, а потом, словно отсек. — Значит ты один из них. Ты иезуит.

— Нет. — Замотал головой пастор, глаза его все больше ширились.

— У меня нет иных объяснений. Либо ты дурак и фанатик, не понимающий ровным счетом ничего, либо… — Я прищурился. — Может ты служишь иезуитам? Как часто вы с ними говорите? Повторяете «к вящей славе Божией»? А?

Принц смотрел на меня с невероятным удивлением, но мне больше была интересна реакция раненого шведа. Густав Адольф уже был готов на все, но вот победа в голове религиозного фанатика дорогого стоит. Если он осознает смысл моих слов, значит я на верном пути. Нет, я не думал перевербовать его. Но получить в стане принца еще одного надежного и толкового, преданного нашему делу человека было бы неплохо.

И пока что я видел, что тот стоит как вкопанный и слушает с нарастающим интересом.

— Отойди от меня! Изыди, Сатана! — Закричал пастор, все больше скатываясь в истерику. — Ты не собьешь меня с пути! Моя вера крепка!

— Да. Думаю в одном ты прав. — Проговорил я холодно. — В вере. Только вот служишь ты не господу и веришь не в него. О нет. Что обещал тебе Магнус Браге? Чем купил тебя? Говори! — Резко схватил его за волосы, наклонился, уставился глаза в глаза. — Говори!

— Изыйди!

И тут вмешался принц, он взглянул на меня и пришло понимание, нужно допустить к допросу и раскручиванию этого человека, его. Все же я для капеллана враг, а принц законный наследник престола.

— Густав Адольф, вверяю тебе его. А мы подождем иных заговорщиков. — Я сделал несколько шагов назад, глянул на собравшихся за столом.

Луговской сидел напряженно, не очень понимал видимо что происходит. Точнее он видел допрос, но не мыслил что за ним стоит, и почему здесь присутствует сам шведский принц, наследник престола. Видимо Псков, съезжая изба, сбор русских людей никак не объединялся у него с нахождением здесь этого человека. Хованский насупился и слушал. Ясно было, что мои слова и то, что он, скорее всего, отправится со мной, польстили князю. Так же архиепископ Иосиф наблюдал за происходящим с неподдельным интересом, как и Серафим. Ведь эти двое были людьми церковными, и дело касалось человека, хоть и не их веры, но близкой, и статусу он вполне казался им близким и похожим.

Вряд ли они что-то понимали, потому что разговор шел отчасти на французском, отчасти на шведском.

Густав Адольф перешел на свой родной, который я почти не понимал. Произнес несколько фраз, зло и яростно. Но постепенно, на удивление не распалялся еще больше, а наоборот голос становился холоднее и спокойнее.

Йоханнес Ботвиди отвечал односложно, скалился, но потом отвел взгляд.

Принц схватил его за подбородок, тряхнул, произнес еще что-то, потом бросил последнее слово, которое в переводе не нуждалось, «бастард», оно по своему смыслу было понятно скорее всего всем.

Последовала пощечина. Лицо пастора покраснело, потом стало бледным, и он медленно опустился на колени. Что-то коротко произнес.

Густав Адольф повернулся ко мне, во взгляде было воодушевление человека, который смог чего-то добиться. Видимо этот капеллан искренне раскаивался в содеянном. Хотя, может и не так чтобы искренне, но раз встал на колени, то готов принять свою судьбу. Перестал орать об изгнании дьявола.

— Что, мой друг, удалось?

— Да.

— Магнус Браге. — Проговорил тихо коленопреклоненный Йоханнес Ботвиди на французском, понятном и мне и принцу — Он. Он обманул нас всех. Я… Я не знаю, иезуит ли он или просто… Просто… — Слова подобрать ему было сложно, слишком высок был уровень возбуждения. — Возможно он сам дьявол.

Вечно когда что-то непонятное происходит и когда человек делает очень сложный, комбинированный поступок, играет вдолгую и обводит других вокруг пальца в моменте, всем кажется. Как⁈ Его называют, да как только не рекут ему проклятия. Но по факту, за таким стоят долгие годы работы и подготовки, а никакое не колдовство и не темная сила.

— Мой друг. — Я улыбнулся Густаву Адольфу. — Рад, что твой священник раскаялся. Думаю, ты найдешь ему должное наказание, чтобы он искупил свои грехи перед тобой.

— Но. — В интонациях я слышал удивление. — Он же хотел убить тебя.

— Да. Думаю многие твои люди желали бы того же. Он твой подданный, и тебе его судить за то, что он сговорился с частью риксрода, ослушался твоих приказов и пошел против твоей воли. Если бы он напал на меня сам, я бы зарубил его или застрелил, но раз он заговорщик, то решать тебе. К тому же, я уверен, что в твоем войске есть люди, как его подчиненные, так и те, кто следит за его деятельностью. Скорее всего в риксрод будет отправлено письмо. Гонцы в Нарву передадут его, а там уже на корабле… — Я улыбнулся, видя растущее удивление на лице принца. — Аристократы будут знать все и даже больше.

— Почему… Больше? — Неуверенно произнес принц.

— Потому что слухами земля полнится. — Я попытался передать суть русской поговорки французскими словами как можно ближе. — То что произошло и то как об этом расскажут, напишут, далеко не одно и то же.

Он кивнул.

А дальше началось настоящее представление, потому что в приемный покой привели прочих важных пленников, которых я, принц и все собравшиеся допрашивали. Наличие псковских людей помогло в некоторых моментах. К примеру, про допрос Лисовского и Бутурлина.

Пока мы один за одним говорили, выбивали показания, расспрашивали на русском и французском, прибыл Оксеншерна. Он привез с собой трех писарей. Я распорядился, приставил к нему двух своих и одного человека из Пскова. Семен Иванович Луговской, сын дьяка, вошедшего в правление города, был отличным кандидатом. И всемером во главе с Густавом Габбельсоном, они начали составлять текст нашего договора на трех языках. Русский и шведский, наши родные от двух сторон, и французский, который мы вместе хорошо понимали.