А пока шла работа, мы говорили и допрашивали, вытаскивали ценные сведения.

Как ее итог, постепенно раскручивая Бутурлина, его людей, Лисовского, Ботвиди и Биугге у меня все отчетливее складывалось понимание происходящего. Кто-то стоял за всем этим. Некая более крупная сила, сила, имеющая за собой некие новые фундаментальные взгляды на жизнь и веру.

Магнус Браге стоял во главе некоего ордена, группы лиц, секты, ну или если говорить более понятным мне языком — партии, зародившейся на севере Европы. Он был одним из ключевых людей, но скорее в плане политики, влияния и экономики. Этаким казначеем, манипулятором. Но, чем дольше я слушал, тем отчетливее понимал, за всем этим стоит нечто большее.

В целом логично. Если есть папа, есть орден иезуитов и есть некие силы, пытающиеся этому противостоять, они не могут просто опираться на идеи реформации церкви, этого мало, этого крайне мало, потому что за такой идеологией стоит только экономическая ситуация. А битва — то идет за умы, и по факту, за души.

Слушая, я погружался в раздумья.

Получалось, что Магнус Браге продвигал идею реформации, идущую из общества. Экономических идей, отдаления церкви от государства, а в особенности от влияния на производственные действия. По факту это были первые попытки тех, кто обретал силу за счет экономических и финансовых ресурсов заявить о себе.

Но!

Им для этого была нужна некая идеология. Откуда ее взять? На что опереться?

Если ты хочешь противостоять самому Папе Римскому, наместнику Бога на земле, как он себя называет уже несколько веков, то должен противопоставить что-то сопоставимое, что-то строящееся на крепком фундаменте. Это не просто дайте нам время, дайте нам ресурсы и свободу торговли, и мы станем жить лучше. Уберите церковь из нашей экономической жизни, и мы будем производить больше. Нет. Это подмена, это новый манифест, новое учение, встающее против догматов католической церкви.

И если сами латиняне достаточно далеко ушли от истинного учения, корнями глубоко ушедшего в Константинополь. Именно поэтому они называют нас, православных, ортодоксами. То что-то новое должно уйти от католицизма, и чтобы отделиться от него, предложить новое, глобальное, сильное, имеющее свой мистический подтекст.

Причем желательно сделать так, чтобы можно было заявить — Папа и все прочие, все кто стоит за ним, ошибаются. И привести некоторые доводы со ссылками на некие древние тексты.

Я почесал затылок.

В целом все это, если говорить простым языком, напоминало мне изменения в Третьем Рейхе. Почему? Слушая допрашиваемых, я проводил простые параллели. Германии начала тридцатых годов нужен толчок, скачок, выделение на фоне Европы и возвращение себя в ряд ведущих держав. И даже больше, выход на новый технологический уровень, а также, что важно, отвержение пораженчества.

Сейчас получается что протестанты, папой и латинянами, считаются людьми второго сорта. Они изменники, отверженные люди, и по возможности с ними надо бороться и их надо давить. А они желают развиваться и не желают делиться этим развитием, ведь это они достигли его наперекор тому, что их угнетали.

Но как-то надо объяснить этот экономический подъем, это стремление. Что сделали в тридцатых в Германии? По факту назвали себя богоизбранным народом, высшей расой. Почему? Потому что нужно было обосновать экономический прогресс и возможность угнетения окружающих. А дальше. Дальше же нужно под это подвести какую-то мистику. Простой бюргер в тридцатых мог хорошо работать, он хотел хорошо работать, но ему мешали некоторые моральные скрепы. Поэтому нужна вера. Недаром мистики Аненербе ездили по странам востока в поисках обоснования своего величия.

Да.

Я тяжело вздохнул, выходя из раздумий. Всю эту коричневую чуму мы побороли. Мой отец был там. Он сражался в рядах РККА и сломил хребет этой коричневой гадине. Но идейные параллели становления новой идеи весьма схожи.

И если впереди тридцатилетняя война протестантов и латинян, то первым нужна идея. Без нее они обречены на поражение. И кто-то невероятно умный, невероятно глубоко мыслящий, эту идею разрабатывает. Что это за идея? Я терялся в догадках. Я не настолько хорошо знал мировую историю, чтобы вспомнить идейных вдохновителей тридцатилетней войны со стороны протестантов, но уверен, именно такой человек стоял во главе всех этих заговоров. Не он один, конечно, он собрал вокруг себя такие умы как Магнус Браге. Уверен, и в Англии, и в северных немецких землях, есть кто-то схожий, выполняющий экономические задачи.

В Москве, судя по тому что я услышал, это Воротынский. На удивление они вместе с идейным противником Мстиславским противостояли Шуйскому. Но потом их дороги разошлись. И я начал понимать почему Иван Михайлович поддержал меня. Я был тем самым молотом, что должен был раздавить побеждающего Ивана Федоровича, иезуита. А потом нужно было решить задачу с латинянами Речи Посполитой, шляхтой. И я ее тоже решил. Ну а сейчас я уже не нужен и можно ставить своего человека.

Нет, это не полубезумный фанатик Лисовский, это гениальный манипулятор, по силам пытающийся стать на уровень Папы Римского.

Ближе к ночи, продираясь через слова и изречения, я сложил теоретическую картину. Наконец-то Оксеншерна и писари принесли проект договоров. Все они были зачитаны, согласованы, проверены и наконец-то подписаны, заверены.

Но, этим все не закончилось, я остановил Густава Габбельсона и задал ему один вопрос:

— … Магнус Браге не похож на идейного вдохновителя заговора, того, кто создает что-то большее и объединяющее. Он больше походит на казначея и управленца.

Оксеншерна уставился на меня с невероятным удивлением, погладил бороду, помолчал, но все же выдавил из себя вопрос.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я не знал, можно ли доверять этому шведу, потому что казалось мне, он мог служить именно тому, кто стоит выше. Ну как служить, быть одним из винтиков, находящимся там, где нужно. И его противостояние с Браге и помощь Вазе, это лишь попытка подняться чуть выше и утвердиться в глазах идейного лидера. Но принц был слишком молод, капеллан понимал слишком мало и был пешкой, остальные были тоже пешками, или даже еще более низким звеном, лишь выполняющим конкретные распоряжения. Они не понимали ничего, а старик мог что-то мне дать.

Поэтому пришлось рискнуть.

— Я думаю. Чтобы понять что происходит, нам нужен человек не столько аристократ, сколько мистик, гений, алхимик и… — Хмыкнул, добавил. — Думаю, ты понимаешь о чем я.

Пристально смотрел ему в глаза, ждал реакции.

Оксеншерна смотрел на меня с интересом и задумчивостью.

— А что сказал Густав Адольф?

Это скорее был вопрос, чтобы дать себе время подумать и отвлечь меня. Но я на таких переговорах в прошлой жизни собаку съел.

— Густав Габбильсон, ты шутишь? — Хмыкнул, не отводя от него взгляда. — Вижу, ты задумался. А мальчишке, ты же сам говорил, нет и шестнадцати.

— Мальчишке. — Усмехнулся старик, поймал меня все же. — Я все больше не понимаю, кто ты такой, у вас с ним разница года в… Года в три, и ты зовешь его мальчишкой.

— Это разве важно? — Он продолжал тянуть время, а я торопил. На дворе уже была ночь. Войско мое по приказу собиралось, готовилось к последнему ночлегу у Пскова, а поутру авангард быстрым маршем идет на Москву, остальные силы движутся следом. Кое что я оставляю здесь для прикрытия, кое-что отправляю в Новгород. Там нужно тоже навести порядок, найти тех, кто стоял за Бутурлином и его ярых помощников и почитателей, вычистить, судить за измену, если потребуется.

Благо люди на это были.

Но основным силам нужен был отдых. Распускать их так же было никак нельзя, поскольку если я решил задачи на западе и вроде бы пришел к соглашению на севере, оставался юг. И на татар нужно обрушить всю мощь русского оружия. Сделать так, чтобы лет на десять они забыли о попытках прийти и пограбить.

— Говори что думаешь, есть ли такие люди? Может это не шведы, может германцы, англичане? Ты опытен, мудр и многое знаешь.