— Кто не повинен, того не тронем. — Спокойно произнес Серафим. — Оружие складывайте, Сидорку и Кудекушу выдавайте, и мы уйдем. И разора не будет и страха не будет.

— О… О… Оружие?

— Да! Уверен, если бунт готовился, то оно у вас есть! — Громко и напористо произнес полковник.

— О… — Перекрестился посыльный. — Господь с вами, да откуда?..

— Поищем. — Начальствующий над пикинерами махнул рукой оставшимся здесь двум сотням. — Собратья. Идем по улице! Разора не чинить! В дома входим! Ищем Кудекушу и Сидорку! Оружие все изымаем. Тесаки! Пистоли! Мушкеты, не приведи господь, сабли, бердыши. Все!

— Избави бог. — Застонал гонец.

— Иди к своим, не мешай. Выдавайте воров. Лучше будет.

Мужичок помчался к сгрудившимся. А пикинеры начали ломиться в первые дома от реки, стучать, требовать чтобы открыли, а не то раскатают по бревнышку. Приговаривали, если зла на вас нет, то дальше пойдем.

Поднялся страшный крик, вой. Женщины выбегали, хватали детей, прятались во дворах. А бойцы задавали три вопроса:

— Оружие, заговорщики, воры есть? — Проверяли.

В первые минуты нескольким мужикам, попытавшимся дать отпор, свернули носы. Но били аккуратно, не смертным боем, а в назидание. Сотники и десятники следили за происходящим. Серафиму постоянно докладывали. По тылам гарцевали на конях вестовые. Проверка шла, всех подозрительных стаскивали к мосту. Тут люди Хованского и подтянувшиеся еще по приказу Серафима стрельцы, человек пятьдесят, знающие в лицо и Сидорку и Кудекуш, помогали. Поначалу проверяли только у моста, но довольно быстро распределились равномерно по всем отрядам, занимающимся зачисткой.

Не прошли пикинеры и пятой части от домов, как к нему примчался какой-то батюшка местный, пал ниц и завыл, что дескать покажет, только прекратите. Банда, что посылала одного гонца, как-то отступала, но бездействовала. И видимо они сами боялись проявлять какие-то дела, потому что были не чисты на руку, но и не так, чтобы прямо плотно, видимо именно в заговоре замешаны не были.

— Ей богу. Вот тебе крест, воевода. — Стенал батюшка. — Покажу. Прекрати бесчинство. Не позорь людей. Мы же…

— Вы на царя руку подняли и укрываете! Разбойников!

— Ей богу невинны мы. Запугали нас! Покажу! — Кричал он.

— Веди! — Отрезал Серафим.

И в этот момент от берега с левой стороны раздались знакомые хлопки выстрелов. А ведь у пикинеров пистоли были только у сотников.

Псков. Старый город, мост в Запсковье

От места боя затрубил призывно рог. Две сотни сотни конников, те самые что уже переправились на этот берег Псковки и были тактическим резервом, рванулись на звук. В ответ затрубили рога, и примерно половина оставшейся тысячи начала переправляться по мосту, пока неспешно. Вряд ли две сотни плюс пикинеры не смогли бы справиться с проблемой. Но мало ли. Вдруг заговорщиков несколько вооруженных сотен, и тогда…

Серафим подумал об этом, вздохнул, тогда эта часть Пскова сгорит дотла и останавливать людей он не будет. Раз враги проникли в город, раз они стали его частью, их надо выжечь каленым железом. Малую группу можно словить, выдавить. А если их стало слишком много, то выход очевиден.

Он перевел взгляд на священника.

— Туда нас вести хотел?

Он был напуган еще сильнее и трясся словно осиновый лист на промозглом осеннем ветру.

— Не… Не… Нет.

— А что там?

— Там пепелище… Немецкий бугор там. Там же нет ничего. Никого.

Серафим задумался. Да, люди Хованского говорили, что разорена небольшая часть города, несколько дворов буквально, окруженных отдельно забором. Там люд немецкий жил, с гостями иноземными знался. А в большей степени те, кто из наших все это взаимодействие отлаживал. Им — то и досталось больше всего.

— Хм. — Протянул он задумчиво. — Спрятаться там, где искать не будут, толково. Только. — Лицо его исказила довольная ухмылка. — Только мы — то нашли. — Он уставился на батюшку. — Кого знаешь? Кого покажешь?

— Кудекушу знаю. Проведу. Только… Только не секите и не бейте. Воевода! — Взмолился он, начал креститься. — Не чини разор, вели своим людям отступиться.

— Поглядим. Веди.

Будь они в чужом городе, он бы поостерегся с двумя сотнями двигаться по улице за неведомым человеком. Но все же район был не настолько большой, и в случае засады конница быстро подоспела бы им на помощь.

Шли от реки вглубь, петляли.

Серафим прислушивался. Пальба поутихла. Несколько хлопков еще раздались, позвенели сабли, но так, считай конфликт исчерпан. Видимо противостояние было небольшим. Какой-то малый отряд укрылся на немецком бугре, может сокрылся там в невыгоревших подземных ходах. Но, нашли его и похватали. Скоро вестовые будут, доложат.

А пока они двигались от Псковки к обводу стен.

Домишки здесь были совсем плохонькие, если у берега все же селились те кому принадлежал сам промысел, владельцы дела и люди более-менее зажиточные, то здесь все больше видно было тяжелое положение жителей. Вспомнился Серафиму Воронеж. Там тоже такие места были, да и в целом в отличии от торгового города, большая часть людей с Поля обитали в условиях сильно худших.

Видел он как люди смотрят на них с ужасом. Женщины прячут детей. В погреба, куда-то во дворы отступают. Двери закрывают. Страшно. Еще бы.

Они вывернули из-за угла и увидели, как несколько десятков человек окружили несколько домишек, теснящихся друг к другу. Рядом была небольшая церквушка.

— Твоя? — Спросил на ходу Серафим.

— Моя. — Закивал батюшка. Он семенил быстро и сильно нервничал. — Не приведи нас в разор, воевода. Не надо смертей.

— А это кто? Паства твоя? — Усмехнулся Серафим, смотря на полсотни мужиков о чем-то зло спорящих. Складывалось ощущение, что примерно сорок вооруженных тесаками, топорами, оглоблями, палками, пришли выспросить у засевших внутри и выпустивших десяток на переговоры за что-то. Видимо большинство не устраивало то, что эти заговорщики засели и не делают ничего, а ведь пикинеры до них доберутся и что тогда? Тогда всех?

До ушей полковника все отчетливее доносилась ругань и обрывки фраз. По контексту было понятно, что пришедшие требуют выдать кого-то и свалить к чертям. Им тут явно не рады, поскольку раньше — то псковским служилым людям противостоять можно было, они свои, они убивать не станут и зверства вряд ли учинят. А тут войско московское, и против царя руку поднимать не гоже.

В ответ, и это четко расслышал Серафим, прозвучала трехэтажная злая брань и ответ, что царь — то у нас.

Ага.

— Окружить. По всем улицам по три десятка, за конницей, за подмогой! Живо! — Выкрикнул полковник. — Сотня за мной, полукольцом этих всех взять. Пики вперед. Заговорщиков, коли прорываться будут, бить, не щадить.

Пикинеры были рады стараться, загудели, и этот воодушевленный рык перерос в настоящий злобный звериный вой. Собравшиеся опешили. Те сорок человек заозирались, поняли что оказались по факту между молотом и наковальней. Внутрь их не пустят. А пришедшие люди Игоря Васильевича вряд ли одобрят наличие у них тесаков и прочего оружия.

— Мы не с ними! — Заорал кто-то — Не бейте! Мы их… Мы выдать хотели! А они!

Десяток, вышедший на переговоры, сразу же начал отступать внутрь. Кто-то кого-то саданул по лицу кулаком. В ход пошла оглобля, блеснул клинок сабли. Ого! Короткая стычка, и они откатились внутрь нескольких дворов, оставив пятерых побитых и раненых. Самый тяжелый, с рассеченной грудью, привалился спиной к стене. Стонал. Остальные отделались синяками да шишками.

— Не бейте! Христом богом молю! — Вперед от этих сорока местных выбежал все тот же мужичок. — Мы их сами вам хотели! А они-то! Мы это… Мы всех сдадим. Вот они. Тутова. Гады!

— Проход тайный подземный есть?

— Да почем мы…

— Есть! — Заорал кто-то из пришедшей схватить Кудекушу толпы. — Есть у этих тварей! Они Сеньку пырнули. Родича моего! Покажу! Все покажу! Чтобы им пусто было, упыри чертовы! Я говорил! Говорил я! — Его попытался остановить кто-то, но разошедшийся парень отбросил руку, махнул, показывая на зажимающего рану мужика. — Сенька! Родич мой… — Задумался. — Свояк по сестре получается. И его, тати эти! Посекли! А еще! Еще!