Псков. Старый город, мост в Запсковье

Пикинеры прошли добрым маршем от стен Крома, старой крепости кремля, через Срединный город, и вышли через ворота к мосту через приток реки Великая, Псковку. Посланные Хованским вместе с пикинерами люди рассказывали, что за рекой народ победнее живет, что промысел у них не такой прибыльный, как в остальном городе, много бобылей и даже есть такие сотни, на которые подати не распространяются пока. Собирать мол нечего, сами бы не перемерли.

Основной промысел района был речной и судовый, строительство стругов, лодок, ну и конечно рыбная ловля. И чем дальше от воды, тем люди беднее были. Потому что по воде и мельницы стояли и всякий промысел к Псковке лип, а дальше, уже к стенам, там больше те селились, кто в найм шел к прочим. Отсюда и расслоение общества, и нелюбовь друг к другу и конфликты.

А еще имелась там немецкая слободка. Только местные ее называли бугром. Ну и совсем недавно всех, кто там обитал, побили прилично, кого саблями посекли, кого кулаками. Досталось даже тем, кто просто рядом обитал, ибо жечь город они затевали.

Когда все это завертелось, с момента падения проклятой Рес-публиции, на шведские деньги созданной, не иначе.

Серафим слушал все это, спокойно вывел своих людей к мосту. Пара сотен всадников была ему придана для скорости маневра и для того, чтобы вестовыми быстрее обмениваться. Остальная конница ждала и была в резерве. В лагерь, располагающийся на этой стороне Псковки, был отправлен вестовой с приказом собраться и выдвинуться к стенам. Перекрыть все возможности отхода и по реке, и по суше.

Чтобы мышь не проскочила.

Вторая тысяча в этот момент конными схоронилась за воротами и стенами Срединного города — Старого застенья. Оно и тысяча доспешных уже могла напугать жителей Запсковья до икоты. Но пока что Серафим осматривал фронт работы с башни. Нужно было подождать пока изготовятся отряды, отсекающие возможность бегства.

А народ в слободе за речушкой волновался.

Наконец-то все было готово. Увидел полковник что отряды из лагеря выдвинулись, к рекам всадники подошли, и цепью вдоль стен позиции заняли, а на дорогах, что от надвратных башен идут, усиленные разъезды появились.

Спустился Серафим в сопровождении нескольких человек Хованского. Двинулся к людям своим, ждавшим приказа у моста. На площади каких-то иных людей уже и не было. Если поначалу появилось несколько зевак, то довольно быстро они смекнули, что говорить с большим числом злых и вооруженных людей небезопасно.

Полковник, настоятель монастыря, вроде бы бывший, но это же никак не исчезает, когда приходит беда, просто нужно вставать и сражаться кем бы ты ни был, двигался к центру площади, думал.

Сейчас ему надо поднять людей, злых, яростных. Все они знали их царя, Игоря Васильевича, человека, который конкретно для них сотворил невероятно многое, поднял от холопов чуть ли не до элитной части войска своего, хотели убить. А тот, кто был никем помнит это. И обратно не хочет, уж точно. Сильнее всего не хочет он вернуться в то состояние, из которого вышел. Он может любить или не любить поднявшего его,это иное, но вернуться нет, это самый большой страх. Серафим понимал, что погибни Игорь Васильевич, над ними всеми нависла бы угроза роспуска. Им бы пришлось доказывать, скорее всего на поле боя проливая кровь, что они достойны стоять рядом со служилыми людьми. А получалось так, что вся тысяча пикинеров были неким братством. Нет, конечно в монахи он их всех не посвящал, да и не мог, не имел таких возможностей. Но что-то близкое к этому прививал им,людям простым, от сохи поднятым, отобранным и готовым служить с остервенением, учившимся и желающим доказать что они достойный стоять наравне с воинами.

— Собратья! — Выкрикнул он. И войско его, вся тысяча, воспряли духом. Из сонного, казалось бы, но довольно напряженного состояния отдыха все они собрались, подтянулись.

— Собратья! — Еще громче повторил Серафим. — Там за рекой! Помните! Там за рекой люди православные. Почти все они заблудшие, Смутой обиженные, ужасами напуганные. Невинные они. Такие, какими и вы были! — Перевел дыхание. — Но! Среди них есть заговорщики!

Повисла тишина. Пикинеры слушали и на слове заговорщики их лица исказила жуткая гримаса ненависти. Они — свои. Они — защищают царя. Он! Доверил им это! А эти враги, их не должно быть. Все просто.

— Собратья! — Именно такого подхода и опасался Серафим. Нельзя было допустить, чтобы целая слобода Пскова потонула в крови. Небогоугодное это дело, совсем. И Игорь Васильевич за это потом спросит. — Собратья! Мы не должны посрамить оказанного нам доверия! Не должны убивать! Не жжем! Не грабим! Не льем кровь без надобности.

Он вновь остановился.

— Только, только если себя оберечь надо будет! Только тогда! Наша задача! Нам ее поставил Игорь Васильевич! Войти и найти заговорщиков. Сидорку вора, что царем себя зовет.

Вновь лица слушающих стали злыми. Нет, только их царь достоин этого звания. Ведь если нет, то и они не пикинеры государя, а кто? А само звание, само наименование было для них невероятно ценно.

— Нам надо схватить Сидорку вора! Нам надо схватить Тимофея Кудекушу. И тех, кто с ними заодно. Женщин, детей, стариков. Не трогать! Мы не кара господня, мы длань царя нашего. А царь наш! Игорь Васильевич, христолюбив и милостив. Но к врагам суров и жесток. Только к врагам!

— За царя! — Выкрикнул кто-то.

— За царя! — Поддержали первый выкрик целая тысяча глоток.

— Идем!

Они двинулись вперед. Пики здесь было надобно использовать, поэтому часть вооружилась обычными палками, но преимущественно все же шли они как войсковые сотни с оружием. И в случае какого противостояния, применили бы их не думая. Помимо пик, которыми можно было орудовать на дальней дистанции и кое как орудовать древком, у всех были тесаки, а кое у кого трофейные кацбальгеры и прочие короткие клинки, отлично работающие в ближнем бою и клинчах.

Серафим, как и Игорь, надеялся что псковский люд в массе своей лоялен и убивать никого не придется.

Мост загудел под ногами сотен человек. Они переходили Псковку.

На той стороне появился малый отряд или группа. Лица людей были бледны и испуганы. Они пытались понять что делать, как себя вести, толкались, пинались. Наконец-то дали оплеуху одному и вытолкали из своих рядов. Мужичок затрусил, пригибаясь к земле, к переходящим реку.

Встретились они как раз на небольшой площади. За спиной Серафима сотни разворачивались. Часть двигалась вверх по течению Псковки, часть вниз. План был разойтись по четыреста человек, отсечь возможности попрыгать в реку и сотнями углубиться в слободу, прочесать ее словно гребнем. Конница будет прикрывать мост двумя сотнями. А если понадобится, если где-то начнется бой, то все остальные, уже вышедшие на другой берег, как раз туда где собиралась и откуда начала свой марш пешая тысяча пикинеров,ударят. Это был резерв, который должен обрушиться словно молот на наковальню в случае появления очага сопротивления.

— Что… Что… Что происходит? — Трясясь и головой, и всем телом от страха, промямлил примчавшийся слободской посол. — Господь с вами… Православные. — Дрожащей рукой он положил на грудь не совсем ровный крест. — Что, кто вы?

Серафим с парой самых близких и опытных людей выступил вперед.

— Выдайте заговорщиков. И никто не умрет. — Проговорил он спокойно.

— Господь с тобой, какие… Какие заговорщики? Мы же люди православные, люди русские, такие как вы.

Один из служилых, направленных Хованским для упрощения взаимодействия с местными, подключился к диалогу.

— У вас здесь Тимофей Кудекуша. Главный. Он воду мутил. Несколько дней назад бунт хотел поднять. Он Сидорку вора укрывает. И других воров, что разбойное дело только что! Только что! Учинили на площади в кроме.

— Воровское… — Замялся, начал заикаться мужичок. Глаза его полезли на лоб. — Избави бог, мы люди простые, бедные. Мы промыслом зарабатываем на жизнь. Дети у нас. Не губите.