— Молчи! — Заорал кто-то.
Но в толпе пришедших тут же началась перебранка.
— Тихо!
Серафим слышал что за стенами готовятся к обороне. Пахло дымом от тлеющих фитилей. Он, человек опытный, этот запах мог отличить от обычного дыма. А еще там во дворе, да за стенами, переговаривались.
— Иди сюда.
— Сеньку моего. Друга моего, спасите! — Выкрикнул парень, и отбросив несколько рук, рванулся к пикинерам, к самому Серафиму.
Тот в это время не растерялся, кивнул пришедшему к ним священнику, мол займись. Тот метнулся, склонился над раненым. Начал возиться, но полковник видел неумелые действия. Тут же направил одного из своих, которые обучались этому делу по цепочке еще от Игоря Васильевича, науку знали, чтобы в каждом десятке хоть кто-то был, кто знает. Расширяясь до тысячи, Серафим приложил титанические усилия, чтобы хотя бы каждый десятый понимал что с ранами делать и как лечить.
Парень подобрался, отбросил нехотя пику, но послушался приказа. Жизнь человеческая дело ценное, и пострадал Сенька за правое дело, хотя и глупо.
Но о нем полковнику тут же пришлось забыть.
— Проход знаешь?
— Да.
— Куда ведет?
— Показать могу. Наружу к реке, только. — Он сильно нервничал, и Серафим посмотрел за его спину. Остальные мужики явно не одобряли такого. Все же слободка на руку была нечиста, и видимо проходом этим пользовался далеко не один Кудекуша.
— Прирежут ночью?
— А, чего?
— Тебя, свои?
— Ну… — Он шмыгнул носом. — Я это… До железа думаю не дойдет. — Занервничал еще сильнее.
— К нам пойдешь?
Лицо парня вытянулось.
— Ну ты боевой, толковый, голову вправим. Собратья покажут и направят. Нам — то люди толковые потребны.
— Я… Я это. Я отслужу! Я же…
— Спокойно. — Серафим понял, что парень в целом — то готов, и такой посыл вполне не плох, потому что он пока не очень понимает что за люди служат у Серафима, и кто они такие по факту. Ну а если согласится, то они-то ему тут мысли в правильное русло направят и не заворует. С дисциплиной у них жестко было. Круговая порука, как в деревнях.
— Так. Сейчас конница будет, с ней пойдешь и покажешь выход. Раз. Второе. Тут все?
— Нет. Там… — Он махнул рукой. — Там где пальба. Наши видели… — Он начал перечислять несколько имен, но к сути они никакого отношения не имели. — Кудекуша, тварь, шведов ночью приветил. Встретил. Их там человек десять было. Оружные все. Сенька как раз там и был. Мне сказал, а я его чуть не убил… Это же…
Он оправдывался, болтал что-то сбивчиво.
Серафим из всех этих слов понял, что в целом в слободе у них все очень плохо, есть особо нечего, ну и за еду готовы люди на многое. Вот и подрядились помочь. А у Трепца деньги, а самое главное хлеб, серебро — то в пузо не положишь, пища у него всякая имелась, и этим он подкупал, нанимал и подговаривал, что мол у тех, кто за рекой, у тех кто побогаче, отобрать можно ее. Говорил Кудекуша, что дескать Рес-публиция сгнила, но вместо нее иное что-то должно придти. Ну и явил им всем несколько дней назад царя! Его держали взаперти, а он его выкрал, вывел, а как все затихнет, так бунт поднять надобно, так и говорил, ну и царя поставить править Псковом, а потом на Москву идти.
Как они собирались идти на Москву, и кем, этот парень не очень-то понимал. Но раз царь есть, то хлеба вдосталь будет. Но факт взаимодействия с немцами какими-то, шведами, его вчера ночью сильно удивил. Только боялся он, что свои же забьют. Они же за хлеб иноземцам помогали. А если узнает, то и спросить могут.
В общем обычная околоворовская жизнь у них тут была.
Пока он рассказывал сбивчиво и нечетко, подоспели конники. Парня взяли с собой, и он отправился показывать место выхода из лаза, а Серафим вздохнул, перекрестился и понял, ему предстоят переговоры.
Пока он выслушивал сбивчивое лепетание местного, две сотни пикинеров окружили со всех сторон те самые несколько дворов, где прятались заговорщики. К ним подтянулась подмога, потому что вроде бы все найдено и уже можно не проверять остальные дома. Но полковник решил что расходиться рано. Поставил отряды так, чтобы никто из непроверенных домов ничего не вынес, и в проверенную зону не перетащил. И люди чтобы не смешались. Благо на небольшое Запсковье тысячи хватало. Даже с учетом отхода к месту грядущего штурма некоторого количества людей.
Только Серафим собрался говорить с засевшими, как примчался вестовой. Доложил что на пепелище, в подвалах, в подземных складах, таилось двенадцать шведов. Семь живыми взяли, остальных убили.
— Наши кто полег? — Напряженно спросил Серафим.
— Один, и пятеро раненых. — Вздохнул вестовой, перекрестился. — Там же как. Они дверь заметили, потянули. Закрыто, ломать начали, а оттуда как бахнет. В несколько аркебуз. Ну и… А потом уже наши разошлись, влетели. Когда конница подоспела, уже и все. Кирасы спасли. А тому что пал… Оно прямо в голову пулей. В глаз. Ух…
Кровь пролилась. Серафим недовольно скрипнул зубами, повернулся к домам.
— Так! — Заорал он что было силы, и казалось загудели сами стены, укрывающие заговорщиков. — Воровские люди! Тати! Говорю раз! Я! Полковник войска царя нашего, Игоря Васильевича! Всем, кто выйдет и сдастся! Жизнь! Дарую жизнь! — Не хотелось ему вести своих людей в бой. У них там аркебузы, это чувствовалось по запаху. А это значит будут потери. Жечь? Может город разгореться. Пожар дело страшное. Но… Лучше уж жечь, чем своих людей терять. Их много, не дадут огню перебраться.
Подождал, в ответ тишина.
— Тайный ход вам не поможет! Там наши люди! Сдавайтесь! Нас тут две тысячи, за стенами еще двадцать! Боем возьмем… — Задумался, скривился. — Именем господа клянусь, не выйдете, спалим, не пощадим никого!
Местные, те самые сорок что все еще толпились у входа, занервничали, заозирались. При упоминании огня им явно стало страшно.
Миг, и тут взвыл тот самый мужик, которого отправляли на переговоры с пикинерами, когда они только вошли в Запсковье через мост.
— Да вы что! Упыри проклятые! Тати! — Он подбежал к стене одного из домишек и начал долбить в нее кулаками. — Вы что! Нас всех спалят! Вы тати чертовы! А ну! Выходите! Падаль такая! Трепца вашего, ублюдка! И царя воровского! Нет у нас царя кроме… — Он замялся, явно вспоминая. — Кроме Игоря Васильевича! Воры остальные! Сущие воры.
— Выходи! Спалят всех! Выходи твари! — Загудел кто-то еще из толпы.
— Все равно не жить вам! Мы про ход сказали! Всех положат, и вас пожгут всех!
— Сдадитесь! Будете жить! — Выкрикнул Серафим. — У Игоря Васильевича даже Лисовский! Лисовский, упырь, живой в плену! Сдавайтесь!
За стенами раздался хлопок, второй, запахло гарью. Сразу внутри дворов поднялся шум, гам, звон стали. Кто-то стонал, явно умирая, проклинал предателей, судьбу, господа. Орали дико, будто резали друг друга.
— Вперед! — Выкрикнул Серафим. Нужно было входить в дома, просовывать туда пики и колоть всех к чертям, пока не сдадутся. Но только сотни пошли на приступ, как дверь одного из дворов открылась, оттуда высунулся окровавленный человек в рваной рубахе. Глаз подбит, губа рассечена, пахнет порохом, из руки кровь течет.
— Все! Сдаемся! Выходи! — Заорал он, бросая тесак на землю. — Мы воры, а не заговорщики!
— Прости господи! — Заголосил следующий, тоже кинувший оружие на землю. — Прости нас! Сдаемся.
— Где Кудекуша и царь воровской? Где⁈ — Взревел Серафим.
— Ходом ушли, твари. Нас кинули. Оставили прикрывать! — Это был уже третий. — А мы что! Мы город под пожар подведем⁉ Нет! Сдаемся.
В общей сложности побитых, помятых, окровавленных, их вышло двадцать два человека. Пикинеры послали внутрь своих с короткими кликами наготове, и там лежало где-то с десяток пострелянных и убитых.
Строения были соединены переходами, и это все, что им предстало бы штурмовать, выглядело как небольшая крепость, хоромы и жилье. Все вместе. Тут же и зверье было, дети и женщины. Забитые, запуганные до ужаса.
