Вместе с самим Тимофеем на надвратную башню привели еще троих. Эти были замешаны в получении денег от шведов. Выяснилось в ходе допросов, что именно они организовали налет на допросную избу, руководили им, стреляли в моих людей и вообще были теми еще головорезами. К ним прибавили еще одного, последнего выжившего из отпущенных. Почти всех положили на площади, когда они на меня нападали. А этот прожил чуть дольше.

Всех их подвели к парапету, накинули веревки на шеи. Обычай смертной казни, штука мне не привычная и неприятная. Но иначе с этими людьми никак поступить нельзя было. Этих не перенаправишь в иное русло, они такой подход посчитают за слабость.

Мне не хотелось наблюдать за всем этим. Одно дело убийство на поле брани, в бою. Ну в морду дать, допросить. А казнь, это событие иного сорта.

Только нужно было наблюдать. А люди эпохи Смуты к такому относились гораздо более благосклонно. Раз виновен, должен кару понести.

Иосиф прочитал молитву, их скрутили сильнее, приготовились вешать прямо здесь на башне. То еще варварство, но строить какие-то сооружения отдельно, тратить время и ресурсы, смысла никто не видел.

— Последнее слово. — Процедил я. Ком в горле застрял, поэтому слова вышли хриплые и злые.

— Чтоб ты сдох. — Процедил в ответ Кудекуша.

За что тут же получил удар по спине, согнулся. Двое подхватили его, ловко затянули уже накинутую веревку, и скинули вниз.

— Нет! Нет! — Заорали остальные, понимая что их ждет то же самое.

Но служилых людей было не остановить. Один за другим изменники и душегубы были повешены.

Ну и на этом все завершилось.

Пехота Серафима покинула город еще ранним утром, до выступления. Им следовало прикрывать обозы. Само войско, то что я уводил к Москве, уже двигалось на марше. Авангард ушел к Порхову, ну а я после выступления и казни с неприятным осадком влез в седло.

Конница, входившая в город вместе со мной, построилась в походную колонну, и мы двинулись. Завтра к вечеру я надеялся выйти к Порхову, а дальше. Куда дальше? Нужно было обсудить этот момент с полковниками, и самое главное с Репниным, которого я мог спокойно отделить от своего войска и доверить. Только нужно ли? Я слишком плохо понимал географию и транспортную логистику этого времени. Да, от Порхова, поскольку я это видел своими глазами, можно было на ушкуях, стругах, дойти до Новгорода, а как пешком? Мне нужна была скорость, ведь чем быстрее я буду в Москве, тем проще будет наблюдать за Земским Собором. А что-то подсказывало мне, что наблюдать там есть за чем.

Москва. Кремль.

Григорий после всех остался в Грановитой палате на некоторое время, проследил за уборкой столов, чтобы все к завтрашнему дню было готово. Завтра, а потом еще несколько дней, это все обсуждения относительно узким кругом высоких собравшихся, основных представителей. Да, сегодня озвучены были кандидаты, да их было много, а основных по факту оказалось три. Но просто так отбросить, отсеять даже ляхов и шведов из династии Ваза, никак нельзя. Нужно составить бумаги, нужно голосование. Причем делалось все это еще и так, что дескать воля бояр, князей и прочего высокого сословия, потом еще и будет озвучена на общем Земском Соборе. И там это нужно еще и подтвердить, а пока что только предварительно, что были выдвинуты и не подходят.

И будет суд да дело еще долго. Будут приглашаться свидетели разного, люди могущие приоткрыть завесу тайны над тем, кого выбирать хотят. Те, кто могут рассказать про Игоря Васильевича и прочих кандидатов всяческое, от доброго до злого.

И вот тут Тарарыков нервничал. Он не готовил никаких людей, чтобы лить грязь на Воротынского и его этого Ивана Симеоновича. И тем более не был он готов говорить о Романове. А что о нем сказать — то можно? Отец да, у Филарета репутация такая, и за спиной путь такой, что на пять жизней хватит, а вот про сына, а что тут скажешь? Как верно заметил и подстроил все бывший воровской патриарх, его семья от Смуты и от того, как началась она еще при проклятом Бориске, пострадала. Столько слез пролито было, столько горя. Семью растащили.

А он что? Что он может предъявить за Игоря Васильевича? Чем отстоять его? Тем, что он для Руси все делал и делает? Спасение Москвы и далее, и далее. Казалось бы, а что тут еще скажешь? Бумаги в Филях есть. Свидетели вроде бы тоже есть. Но станут ли они говорить что-то доброе и верное? Вот тот же казак Корела. Он же самому Тарарыкову сказал про Игоря такое, что мама дорогая, хочется только перекреститься. Игоря Васильевича знали пол Москвы еще до того, как он в Поле поехал. А вот в Поле, судя по всему, стал он иным человеком, или…

— Как такое возможно? — Процедил Григорий, добравшись с охраной до царских покоев, бывших палат Шуйского.

Есть не хотелось, пить тоже, да и спать. Он опасался, что усталость, что сковывала его тело, ложная. Это больше напряжение из тех, которые как ляжешь, только мыслями голову переполнит.

Двинулся он по коридорам, не очень помня где выделенная ему каморка. Слишком много он провел в здании приказов, спал там, ел там, и работал без продыху, готовил то, что требовал от него уходя Игорь Васильевич.

— Так… — Ворчал Григорий идя насупленным и пытаясь припомнить.

Все же не в самих царских покоях ему ночевать, не по чину. А где-то рядом. Но и вроде бы не в пристройках для прислуги.

— Григорий Неуступыч, тут тебя… — Проговорил вышедший из-за угла один из охранников из его свиты.

Хотя свита не совсем верное слово. Это были люди, которые работали под его началом. Кто-то еще с Воронежа, когда пришлось трофеи все разбирать, доставшиеся от победы над татарами, кто-то в Ельце присоединился, кто-то дальше. Дьяки, подьячие, люди читать и писать умеющие. Он из них целый отряд собрал, не сотню конечно, потому что и Игорю Васильевичу в войске такие люди потребны были, но несколько десятков. И большинство из них влились в работу с приказами и для обслуживания войска и учета казны.

Как этого зовут после тяжелого дня Тарарыков вспомнить не мог, уставился на него.

— Чего?

— Григорий Неуступыч. — Повторил он. — Там в приемном покое, в том самом где мы Шуйского — то первый раз… В малом тронном зале.

— Что? Кто?

— Да… — Он замялся. — Просит принять вас. И я как-то решил, что там лучше всего. Так-то ночь уже на дворе. А тут…

— Да говори ты толком! — Разозлился и вспыхнул бывший воронежский подьячий. — Говори, черт.

— Буйносова-Ростовская, Мария Петровна просит говорить.

— Господь всемогущий. — Чуть не простонал он. Но тут же собрался, подобрался, вздохнул. — Веди.

Пока шли, думал. Раз бывшая царица хочет его видеть, то что? Она сестра того скользкого черта, который за Воротынским хвостом вьется. Это да. Уговор у нее с братом, что ли? Но с иной стороны она же так плотно говорила с Игорем Васильевичем, благодарна ему была. На сколько, но помнил всю ситуацию в Москве, когда они только сюда явились.

И что? Чего ей надо — то?

Пройдя насколько переходов, он наконец-то оказался в этом малом тронном зале. Правда трона здесь уже не было, стол стоял у стены, пространство было свободным. И у окна замерла бывшая царица в сопровождении еще трех молодых женщин. Интересно, а это чьи дочери, чьи жены? Если они здесь, и они ей прислуживают, то тоже с кем-то связаны?

Тарарыков замер, опешил.

Вроде бы он знал к кому идет, но в какой-то момент осознал, что находится с бывшей царицей в одной комнате, а это было для него как-то невероятно. Да, он мог себе представить и видел воочию, стоит рядом с боярами, князьями. Работа такая, дело. Но… Но, чтобы женщина, княжна, бывшая царица, и вот так вот желала с ним говорить? С человеком с Поля, с самой границы, с безродным. И где? В малом тронном зале, не на каком-то общем собрании.

Хотя, кой черт бы понес и тем более пустил женщину на тот же Земский Собор. Без видимой причины и свидетельствования о чем-то.

Поэтому Григорий замер, затрепетал, и язык как-то у него не поворачивался даже сказать слова приветствия.