— Зараза. — Процедил Тарарыков, но тут же осекся, покраснел. Но бывшая царица пропустила его слова мимо ушей.

— Опасайся яда, Григорий Неуступович. И… — Она тяжело вздохнула. — Если силы есть у тебя. Может… может прикажешь схватить заговорщиков?

Он вскинул на нее глаза, смотрел с удивлением.

— Ты же понимаешь, что… Что во время Земского Собора во что это выльется.

— Понимаю. — Она вздохнула. — Но если этого не сделать, хуже может быть. Ой хуже.

— Мы кровью умоемся. И то что Москва не сгорела, когда Игорь Васильевич сюда вошел, может… полыхнуть может со всех сторон. И если летом было бы время подтянуть хлеб, то сейчас что? Склады все сгорят и будет голод. Только его нам и не хватало.

— Возможно ты прав. — Она опустила плечи, осунулась. — У меня вопрос один к тебе есть.

— Какой? — Казалось бы тут вопросов очень и очень много, но именно их опасался Григорий Неуступыч. Может быть она все это сказала, чтобы ввести его в заблуждение, расположить к себе, а сейчас попытается вытащить важные сведения.

— Даже два. Первый, когда же нам Игоря Васильевича ждать? Когда он Смуту эту новую пресечет? — Она подняла взгляд своих красивых глаз, хлопнула ресницами, смотря на него и вогнала бывшего подьячего в краску.

— Знал бы я. — Быстро ответил он. Сказал правду, потому что на самом деле не имел ни малейшего представления о том, как скоро вернется государь. Очень хотелось бы быстрее, но по данным, полученным от последних гонцов, в лучшем случае это месяц, а то и больше. Долго, слишком долго.

— Плохо. — Вздохнула она. — Слишком тут все страшно. Боюсь я. Как бы… Пожар, яды, думала, как паука этого Игорь Васильевич убил, все закончилось, а оказалось… Оказалось нет.

— К сожалению.

— И… второй вопрос. — Тарарыков заметил на ее щеках румянец. — Брат говорил, что… Что Франсуа де Рекмонт сватов засылать хочет. Но… — Голос ее дрожал. — Но Иван Петрович никогда ответа положительного не даст. Скажи ему… Скажи… — Она задышала сбивчиво, нервничала сильно. — Скажи люб он мне. И ежели я ему люба, то пускай шлет в поместье наше родовое к младшему брату. Юрий Петрович, уверена, добро даст. Он… Он мал совсем, но право имеет. И, надеюсь я, что как разрешится все это с Земским Собором. Как Игорь Васильевич… — Она запнулась.

Но Тарарыков думал о том, что она хотела сказать и был сильно удивлен. Если она не пыталась обвести его сейчас вокруг пальца, то получалось желает смерти брату своему, главе рода. И это было как-то невероятно. Но возможно так она пыталась защитить своего ребенка, а дети… Григорий Неуступыч вновь подумал про свою жену. Она за них и в огонь и в воду полезла бы, точно. И жизнь готова была бы отдать. За любого.

— Хорошо. Я поговорю с французом.

— Благодарю. — Она повысила голос до нормального тона. — Благодарю тебя, Григорий Неуступыч, что любопытство мое утолил, рассказал как день первый Земского Собора прошел. Уж больно интересно, но не могу там быть. А. — Она наигранно улыбнулась. — А так хочется, такой интерес. Столько людей там интересных. Весь свет московского царства, Руси нашей, России собрался. Хоть одним глазком бы взглянуть, да? — Это уже относилось к сопровождавшим ее женщинам. — Верно я говорю?

— Ой. — Захлопала глазами одна. — Женихов — то там сколько. Любого бери и не прогадаешь.

— Тебе бы только о женихах. — Опять наигранно засмеялась звонко бывшая царица. — Хотя наше дело — то о них только и думать. Это мужи мудрые о державе о царстве мыслят. А мы — то о своем.

С этими словами она поклонилась Григорию и неспешно, в сопровождении своих дев, удалилась на женскую часть, где ранее и жила.

— Что это было? — Проговорил удивленно один из людей Тарарыкова. — Григорий Неуступыч? Это же. Она же…

— Да черт этих баб поймешь. — Пожал он плечами. — Расспрашивала про женихов. Кто там женатый, кто нет. Больно — то я их знаю всех, ага. Князей, да бояр. — Соврал, и надеялся что ему поверили.

— Ба… Женщине без мужа как сабле без верной руки. — Проговорил с улыбкой еще один. — Слышал я, к Франсуа нашему французу она хаживала, говорила с ним. Французы — то… Они это… — Тут он понял, что словами своими по факту обвиняет бывшую царицу в блуде, покраснел. — Я это, я слышал… Говорят в искусстве словесном ух, сильны эти французы. Ну и наш Франсуа — то. Да.

— Слухи или правда? — Уставился на него Григорий.

— Слухи. Говорят, черти что, поклеп на таких людей наводят. — Быстро проговорил он, якобы отказываясь от слов. — Тьфу, пропасть. А я дурак повторяю. Нет, не доброе это дело. Она же в трауре, а тут такое разносят. Тьфу. — Сплюнул он показано. — Язык помою, Григорий Неуступыч.

— То верно. — Улыбнулся он.

Но разговор с бывшей царицей оставил у него глубокие мысли. Задумался он крепко, а что дальше — то. И можно ли ей верить или не нужно.

Мы двигались к Порхову. Сотня Якова постепенно обгоняла идущие на восток колонны. Там, за нашими спинами, оставался Псков. И я надеялся, что в ближайшие годы мне не придется вновь ехать сюда и разбираться с проблемами шведов, республики и каких-то крупных бандитских отрядах и воровских цариках.

Вроде бы все решено, и это славно.

Теперь стоило молиться о том, чтобы будущий король Швеции Густав Адольф при помощи моих наемников смог бы разгромить Ходкевича. Ослаб бы своими войсками сам, ослабил бы север Речи Посполитой, и на годы здесь воцарился мир. Хорошо бы так.

Меня несколько беспокоил фактор того, что где-то в лесах, видимо продвигаясь на юг, остается тысяча казаков Просовецкого. Но для города они были не большой опасностью и судя по диалогу с их представителями, настроены они были больше к диалогу, чем к грабежу и резне.

Может они сыграют положительную роль в походе шведов на запад. Кто знает.

Наконец-то, уже после полудня, я достиг основной массы войска и поравнялся с трясущимся в седле стариком Репниным.

— Как настроение, Александр Андреевич? — Улыбнулся ему.

— Здравствуй государь. — Кивнул он мне. По лицу видно было, что задумчив и грозен, в целом как всегда. — Да вот мыслю, обдумываю.

— О чем мыслишь?

— Да снабжение у нас не то чтобы доброе. — Вздохнул воевода. — От Смоленска обозы к Великим Лукам — то дошли еще. Пополнили мы припас. Шведам вроде немного отдали, схоронили для себя. Но беспокоит меня, что на север хлеб не идет.

— Что думаешь?

Я не делился еще ни с кем сведениями, что донес мне Семен Молчок.

— Думаю, что Москва решила север голодом заморить. Но… — Он задумчиво на меня взглянул. — Это же не ты приказ такой отдавал? Ты мудр, а приказ глуп. Не верится как-то.

— Не я. Думаешь кто-то нам решил палки в колеса повтыкать? Если у нас хлеба и фуража не будет, если припас кончится, то мы же у местного населения брать будем, так?

— Так, государь. Как же без хлеба? Войско без еды помрет, оно воевать и идти не сможет.

— А если мы хлеб забирать будем, то против себя и без того обнищавший народ всего севера поднимем. Так?

— Так. Я вот и думаю, какая падаль все это устроил. Или оно само? Хотя, признаюсь государь, не верится мне. Ох не верится, что случай это и злой рок.

Помолчали минуту.

— Думаю я. — Вздохнул. — И решил, что нечего ждать Порхова, стоит сразу со своим самым опытным воеводой поделиться. Все же старик прошел немало войн, видел немало дел, и точно мог дать дельный совет. — Земский Собор же собрался. Вряд ли меня ждать Москва будет…

Хотел сказать, что дескать Романова — то выбрали, когда его в Москве ни слухом ни духом не было. Сидел у себя в загородном имении сын Филарета. Но вовремя опомнился, ведь это было в моей версии истории, и к тому что происходило здесь и сейчас уже не имело особо никакого отношения, кроме того, чтобы мне выводы строить.

— Думаешь кто-то воду мутит? — Насторожился он, свел брови. — Войско же за тебя встанет все. Весь служилый люд. А это, это основная сила.

— Весь да не весь. — Пожал я плечами. — Есть северо-восток, который еще не дошел до Москвы, да и север тоже. Мы же здесь проблемы решали.