Стейси, намереваясь ускользнуть наверх, вдруг обнаружила, что поддерживает Майру Констэнтайн с одной стороны, а леди Минстрелл — с другой. А Хестер Констэнтайн удалось ускользнуть. Майра весила пятнадцать стоунов[20], и ни унцией меньше. Не то, чтобы она хромала, но, как сама выражалась, была малость слаба в коленках. Она медленно прошлась по террасе, после чего выразила намерение отправиться смотреть танцы.

По обеим сторонам комнаты находились окна, ютившиеся между полками и обставленные удобными сиденьями. Женщины почти достигли ниши, выбранной миссис Констэнтайн, и тут Майра приветствовала приблизившегося к ним человека:

— Моберли! Я так хотела вас увидеть! Куда это вы собрались?

Худощавый и слегка сутулый мужчина, темноволосый, впалые щёки. Черты лица симпатичны, но морщины вокруг глаз и рта слишком глубоко прорисованы для его возраста — тридцать, тридцать пять или, может быть, ещё на пять лет больше. Мужчина не должен так выглядеть в сорок. Когда он заговорил, что-то в его голосе подсказало, что мистеру Моберли, вероятно, пришлось обучаться ведению разговора в любезной манере.

— Чем я могу помочь вам, миссис Констэнтайн?

— Я сломаю руку мисс Мэйнуоринг. Вы можете подвести меня к креслу и с грохотом швырнуть на него. Когда-нибудь я разрушу один из этих диванов. Ну вот, так-то лучше. Милли к этому привыкла, а мисс Мэйнуоринг — нет, и с фактом не поспоришь.

Мистер Моберли умело исполнил свою роль. Возможно, не впервые. Когда он выпрямился, Майра схватила его за рукав.

— Вы танцуете?

— Форрест попросил меня присоединиться к ним, но мне требовалось кое-что закончить для мистера Брэйдинга, а теперь я вижу, что у них уже есть четвёртый.

— Прибыл в последний момент — друг Чарльза, его зовут Констебль. Их столик был рядом с нашим — вот откуда я знаю. И нечего дуться — его не ожидали до завтра.

— Уверяю вас, миссис Констэнтайн…

Она добродушно рассмеялась:

— В этом тоже нет необходимости. А если вам нужна партнёрша — вот мисс Мэйнуоринг.

Стейси мило улыбнулась:

— Извините, я не танцую.

С таким же успехом она могла держать язык за зубами. Майра отмахнулась:

— Конечно же, танцуете! Что толку весь вечер сидеть и болтать с толстой старухой? Мы с Милли вполне устраиваем друг дружку, будучи дамами без кавалеров.

— Мама, дорогая…

Майра продолжала, ни на что не обращая внимания:

— И нечего отговариваться, что вас не представили должным образом. Это мистер Джеймс Моберли, секретарь Льюиса Брэйдинга. Он собаку съел на бриллиантах, изумрудах, рубинах, сапфирах и жемчугах. Слюнки текут от одной мысли, да? Значит — вперёд и танцевать!

— Если я буду иметь удовольствие… — начал Джеймс Моберли.

Он вряд ли мог сделать меньше, и, с учётом разыгравшейся сцены, выбор у Стейси был весьма невелик. Её одновременно разрывали дикая ярость и желание рассмеяться. В надежде обнаружить, что её чувства взаимны, она подняла глаза и встретила вежливый и обеспокоенный взгляд.

— Вы остаётесь у миссис Констэнтайн, мисс Мэйнуоринг?

— Я приехала, чтобы нарисовать её. Я пишу миниатюры.

— Это должно быть очень интересно.

Мистер Моберли был добросовестным танцором — не более того. В его обществе не удавалось легко парить в воздухе. Чарльз и Лилиэс, танцевавшие вместе, определённо парили. «И я танцую лучше, чем Лилиэс. Намного лучше», — вкрадчиво-злобно сообщила Стейси самой себе. А вслух спросила о Коллекции и узнала, что к ней добавили несколько интересных экземпляров.

Чарльз и Лилиэс вновь миновали Стейси и мистера Моберли. Они смеялись над тем, что только что сказал Чарльз. И вместе уплыли вдаль, в тёплой и весёлой атмосфере.

Стейси чуть ли не засыпала от скуки. Какое ей дело до того, что Льюис Брэйдинг обнаружил недостающие звенья, изъятые из ожерелья Олбани во время кражи в 1868 году? Джеймс Моберли рассказывал ей эту историю серьёзным тоном, и во время рассказа его танец переставал быть добросовестным.

— Вот так они и оказались среди всяческого хлама в деревенской ювелирной лавке страны с надписью: «Всё на этом подносе за шиллинг и шесть пенсов». Небольшая дужка и парочка звеньев. Ожерелье, как вам известно, украшено узором из настоящих «узелков любви»[21]. Моё внимание привлекла форма дужки. Я вошёл и спросил, можно ли взглянуть на поднос. За прилавком стояла пожилая женщина, и, конечно, я сразу понял, что она вообще ничего не знала. Магазин принадлежал её отцу, который совсем недавно умер. А на подносе лежал мусор, раздобытый покойным на последней распродаже — масса всякой ерунды вместе с часами, за которыми он и охотился. Дочь сказала, что на распродажах всегда попадались хорошие часы. Естественно, я купил дужку, и когда я вернулся и показал её мистеру Брэйдингу — знаете, я в жизни не видел его таким взволнованным. «Ожерелье Олбани!» — тут же заявил он. И когда я вытащил его, так и оказалось — несомненно, я приобрёл отсутствующий фрагмент. — Он сбился с шага, наступил Стейси на ногу, извинился, после чего продолжил говорить о Коллекции.

Но даже самый длинный танец подходит к концу. К сожалению, лёд был сломан, и мистер Моберли не желал расставаться со своей аудиторией. Стейси почувствовала, что её терпение на пределе, и как раз в этот момент к ним подошёл Чарльз Форрест.

— Привет, Моберли! — усмехнулся он. — Итак, ты здесь. Я вижу, Стейси сжалилась над тобой. Думаю, не помешают перемены. Отправляйся и пригласи Лилиэс на следующий танец. Джек Констебль, кажется, сбежал с Мэйдой. — Он повернулся к Стейси. — Это рыжая девушка. Её зовут Мэйда Робинсон. Она новая жиличка в Солтингсе. У неё квартира рядом с Лилиэс. Какая-то вдова, но соломенная или настоящая, я не разобрал. Тебе лучше воспользоваться шансом, пока Джека Констебля нет рядом, Джеймс.

Джеймс Моберли терпеливо удалился. Чарльз некоторое время понаблюдал за ним, пробормотал: «Настал любви и радости черёд. Танцуйте же!»[22], а затем обернулся:

— Потанцуешь со мной, Стейси?

То, что компанию, будто колоду карт, перетасовали именно с этой целью, было очевидно. Стейси ощутила приятное волнение, отвечая:

— Не думаю.

Его брови приподнялись.

— Сильно хромаешь? Я видел, как он чуть не раздавил тебя. Давай! Только подумай, как развеселится публика! И делись со всеми счастьем, мимо проходя![23] Не думаю, что у нас получится хуже, чем всегда.

Когда пластинка заиграла, его рука уже лежала на её талии. Они ритмично заскользили по полу. Да, они с Чарльзом плыли вместе, как обычно. Стейси услышала его глубокий вздох.

— Два ума — и одна мысль. Ты всё ещё танцуешь в унисон со мной.

Она бросила на него тяжёлый взгляд:

— Ты говоришь это всем, с кем танцуешь, так?

Уголок его рта дёрнулся. Чарльз сказал:

— С вариациями. Только в твоём случае это правда.

— Это один из вариантов, я полагаю.

Он покачал головой.

— О нет, дорогая, это как раз правда. Всем остальным я просто угождаю. Первейшая общественная обязанность гражданина. Я считаю, что у меня выходит довольно хорошо.

— О, да, — согласилась Стейси с тем же серьёзным взглядом.

Они проплыли по всей комнате, прежде чем он спросил:

— Что ты здесь делаешь?

Она покраснела. От злости, потому что в мире не нашлось бы иной причины. И приступила к объяснениям — как она надеялась, скучающим голосом:

— Я пишу миниатюру миссис Констэнтайн. И, конечно же, думала, что она живёт в Бёрдоне. Я уже собиралась выходить из поезда в Ледлингтоне, когда появилась леди Минстрелл и сообщила, что её мать внезапно решила отправиться в Уорн.

Чарльз кивнул.

— Она часто гостит здесь. Кажется, ей принадлежит основная часть акций клуба. Здесь очень прилично — намного лучше, чем в Бёрдоне, где не найдёшь современный персонал. Так что всё будет в порядке.