— Да? Что тебя остановило?

— Ничего… — Это прозвучало скорее мучительным выдохом, нежели словом. Перед глазами вновь ярко и во всех деталях возникла картина: освещённая комната и Чарльз у бюро с ожерельем в руке.

Хватка на плече усилилась.

— Что случилось?

Стейси глубоко вздохнула.

— Я заглянула в комнату. Ты стоял у бюро. У тебя в руке было ожерелье Дамарис Форрест. Льюис показывал нам его в своей Коллекции. А я видела его в твоей руке.

Чарльз безрадостно рассмеялся.

— И вместо того, чтобы войти и сказать об этом хоть что-то, ты вернулась в постель и притворилась спящей, а на следующее утро испарилась с первыми петухами! Тебе никогда не приходило в голову, что следовало бы дать мне шанс всё объяснить?

Она посмотрела на него. Её глаза расширились и потемнели от боли.

— Ты не знаешь, какое потрясение я испытала. Я не могла думать вообще. Я хотела сбежать и спрятаться. — Она отвела взгляд. Жгучий румянец дошёл до корней её волос. — Мне… мне было так стыдно.

— Понятно. То есть обо мне ты вообще не думала, так?

— Нет. Чарльз, отпусти меня!

— Через минуту. Мы должны это выяснить.

Теперь он держал её обеими руками, сильно и жёстко.

— Чарльз…

— Мы должны это выяснить. Посмотри на меня!

Она подняла глаза.

— Нет, не отворачивайся! Просто продолжай смотреть на меня и скажи мне правду! Ты бросила меня, потому что думала, что я вор, и верила, что я украл ожерелье королевы Анны. Ты по-прежнему так думаешь?

Она посмотрела на него и тихо ответила:

— Нет.

— Почему?

— Я не так молода и не так глупа, как была…три года назад.

— Ты не считаешь, что Лилиэс говорила правду?

— О нет!

— А ожерелье?

— Я не знаю. Но ты не похищал его.

— Совершенно уверена в этом?

Её голос прозвучал ровно и спокойно.

— Абсолютно.

Он снял руки с её плеч и отступил назад.

— Хорошо, тогда я дам тебе объяснения. Ожерелье — семейная реликвия Форрестов. Льюису оно никогда не принадлежало. Его мать была из Форрестов, поэтому я позволил ему сделать копию для Коллекции. И ты видела именно копию, когда он демонстрировал свои богатства. Я отдал ожерелье в чистку ювелирам — для тебя. Я принёс его с собой и вытащил, чтобы взглянуть. Я думал: когда ты проснёшься, я подарю тебе его. Моя ошибка! Когда ты удрала, я продал его Льюису за восемь тысяч. Он всегда хотел его заполучить, а я использовал деньги, чтобы реорганизовать Солтингс — не хотелось продавать, если можно выпутаться по-другому. Вот так-то. Довольно глупо, тебе не кажется? Ну вот, а теперь пошли есть.

Стейси, смертельно бледная, не двинулась с места.

— Чарльз…

— Ну что ещё?

— Ты не мог бы… простить меня?

Он одарил её самой очаровательной из своих улыбок, лишь с небольшой примесью злости:

— Конечно, любимая. Приобретён ценный опыт, и не нанесено никакого вреда.

Стейси понимала, что всё далеко не так благополучно. Нельзя выбросить что-то, чем ты владел, а затем вновь пытаться заполучить это, как ни в чём не бывало. И она совершила этот поступок своими руками. Больше винить некого. Она повернулась к двери и почувствовала лёгкое прикосновение Чарльза к своей руке.

— Пошли есть, — сказал он. — Будем молиться, чтобы у них не закончился лёд.

Примерно через полчаса инспектор Крисп вернулся в клуб вместе с миссис Робинсон и майором Констеблем. Сержант полиции ехал рядом с майором Констеблем, а Крисп сидел рядом с миссис Робинсон и был начеку. Ничего не было сказано, за исключением того, что главный констебль хотел бы видеть их в Уорн-Хаусе. Не проявляя ни малейшего видимого нежелания, оба любезно откликнулись на это предложение. В частности, миссис Робинсон отреагировала довольно живо.

— Не думаю, что он продержит нас долго, так что мы успеем как следует пообедать. Когда за кем-то посылает полиция, он ведь не имеет права отказаться, не так ли?

Риторический вопрос, на который Крисп не чувствовал себя обязанным отвечать. Хладнокровные типы, оба — вот о чём он думал и ни на минуту не расслаблялся.

Он привёл их в кабинет, как ему и приказывали. Главный констебль пил чай вместе с этой мисс Сильвер. Они уже закончили, и официант выходил из комнаты, когда Крисп повернул в коридор. Он открыл дверь, встал в стороне, позволяя миссис Робинсон и майору Констеблю войти, и, бросив взгляд на главного констебля, вошёл сам и закрыл дверь.

Марч устроился за письменным столом. Он вежливо и серьёзно попросил их сесть. В комнате было прохладно из-за ветерка, дувшего в широко раскрытое окно. Мэйда облачилась в чёрное платье из тонкой ткани с открытыми рукавами, демонстрировавшими белизну её рук. Косметики было очень мало, да Мэйда в ней и не нуждалась. Усевшись, она открыла сумку из крокодиловой кожи, выудила оттуда портсигар и открыла его. Затем выбрала сигарету и повернулась, чтобы попросить Джека Констебля зажечь огонь, явно нарочито, как будто исполняла сцену в пьесе. Марч, наблюдая за ней, задавался вопросом, что у неё на уме. Она наклонила подбородок, вытащила сигарету изо рта и выпустила небольшое облако дыма, позволив ему распространяться и висеть в воздухе.

— Ну, мистер Марч, — начала она, — что скажете? Надеюсь, вы не задержите нас слишком долго, потому что я проголодалась. Я уже несколько дней не могу нормально поесть. У меня нет кухарки, и я не желала шокировать людей, выходя на улицу — хотя и не вижу, что хорошего в том, чтобы торчать в помещении и хандрить.

Глубокий, звучный голос подчёркивал окончания слов. Она свободно сидела в предложенном ей кресле, откинувшись на спинку и положив руку на подлокотник. Рыжие волосы сияли в комнате.

Мисс Сильвер смотрела на Джека Констебля. Он тоже сидел, расслабившись, но не курил. Он выглядел простым, тупым солдатом, цветущим и загорелым, одетым в рубашку с открытой шеей и фланелевые брюки. Ничто не указывало, что он чем-то отличался от тысяч других молодых людей, переживших войну. Широкоплечий и хорошо сложенный. Выглядит, возможно, несколько лучше, чем многие другие, а мозгов явно меньше.

И тут, как будто почувствовав её прямой вопросительный взгляд, он обернулся и смерил её долгим холодным взором. Трудолюбивые спицы на мгновение замерли. Мисс Сильвер полностью изменила первоначальную оценку майора Констебля. Глаза выдали его — ярко-голубые, со стальным оттенком. За ними скрывался ум — острый, способный, безжалостный. Впечатление было мгновенным и неизгладимым. Если в уме мисс Сильвер и оставалась тень сомнения, теперь она рассеялась без следа. Мисс Сильвер вытащила бледно-розовый клубок и продолжила вязать.

Марч произнёс:

— Я попросил вас прийти сюда, потому что были сделаны два заявления, которые проливают совершенно иной свет на смерть мистера Брэйдинга.

Мэйда пожала плечами:

— Ну, очевидно, вам приходится продолжать в том же духе. Но что толку — он мёртв. В конце концов, мне пришлось хуже всех. Я потеряла мужа и целое состояние. Послушайте, скажите мне одну вещь: он составил завещание в мою пользу и подписал его. Есть ли у меня шанс получить то, что он обещал, если я обращусь в суд? Джек говорит — нет, но я не знаю… надо бы подумать…

Джек Констебль перебил:

— Я не говорил, что у тебя нет шансов. Тебе придётся проконсультироваться с адвокатом — вот что я сказал. Верно ведь? — обратился он к Марчу, и тот ответил:

— Мы перейдём к сути, если вы не возражаете. Мисс Грей сообщила о том, что Брэйдинг был мёртв, когда она появилась в пристройке без нескольких минут три. Поскольку вы оба находились вместе с ним немногим более чем за десять минут до этого времени, то понимаете, что ваша позиция очень сильно пострадала.

Мэйда затянулась и выпустила дым.

— Лилиэс сболтнёт всё, что ей в голову взбредёт, — протянула она. — Чемпионка мира по вранью. Разве вы не знали этого? Теперь знаете. Быть постоянно в центре внимания — это всё, что ей требуется.