— Всё равно — она не твоя сестра.

— Как скажешь. Но в Англии около двадцати миллионов других женщин, которые тоже не являются моими сёстрами. Знаешь, практически любая из них будет более вероятной кандидаткой, чем Лилиэс. Потому что, когда вас воспитывают, как брата и сестру, это, так сказать, въедается в мозг. — Он снова засмеялся. — Свет, что беспощадно озаряет трон[39], — ничто по сравнению со светом, озаряющим детскую. Все ссоры миновали, все выдумки услышаны — какой смысл жениться?

Под шутливым тоном что-то крылось, но Стейси не могла понять, что именно. Она торопливо вставила:

— Я ни разу не лгала тебе.

— У тебя просто не было достаточно времени, дорогая, не так ли? Жизнь полна упущенных возможностей. Не переживай, в море полно хорошей рыбы[40].

— Я не лгу!

— Дефект в образовании. Но никогда не поздно исправить.

Он свернул на Рыночную площадь и остановился на парковке под статуей сэра Альберта Доуниша[41]. Первый из знаменитых Универсальных магазинов быстрой оплаты располагался в одном из старых домов, в направлении которых сэр Альберт теперь махал пухлой рукой. Говорили, что он одет хуже, чем любая другая статуя в Британии. Сэр Альберт предпочитал наряжаться в свободном стиле, и скульптор передал этот стиль с героическим реализмом. Но Ледлингтон чтит его память, танцует в зале, который он построил, и посылает своих сыновей побороться за стипендии, которые он учредил.

Чарльз запер машину, взял Стейси за локоть и прошёл по булыжнику к «Кошке и Мышке». Заведение нахально обосновалось на этом месте около двадцати лет назад и обзавелось вывеской из кованого железа, где изображался свирепый зеленоглазый кот, изогнувший ужасные когти над маленькой сжавшейся мышью. Во дни Иакова I[42] в этом доме была лавка торговца тканями. Знатные дамы графства покупали там переливчатые шелка и прекрасный бархат из Лиона. А теперь здесь устроили чайную, разделённую на столько маленьких комнатушек, сколько было совместимо с безопасностью.

Чарльз не преувеличил царивший мрак, но уверенно разрезал его, направляясь к дальней стороне длинной комнаты. Здесь уединение обеспечивали оранжевые занавески и пальмы в кадках. В каждой маленькой экранированной кабинке находились жёсткая деревянная скамья-сундук, стол и два стула. Только стройные и ловкие могли втиснуться между столом и скамьёй. Слабый оранжевый свет мерцал тут и там между чёрными балками старого потолка.

Стейси устроилась на скамье и осталась в одиночестве. Чарльз пробормотал: «Лично выберу булочки» и исчез. Стейси оставалось лишь осознавать, какой же она оказалась дурой, заставив Чарльза задуматься о Лилиэс. Впрочем — может быть, да, а может быть, и нет. Если бы Чарльз страстно любил Лилиэс и собирался незамедлительно жениться на ней, он мог бы поступить именно таким образом. Беззаботное равнодушие — вот основная черта его поведения. Но он свернул вбок и едва не сбросил машину с дороги. Не просто так. Что-то выбило его из колеи, и он чуть не потерял контроль над машиной. А потом засмеялся. Она пыталась в точности вспомнить свои слова.

И продолжала вспоминать, когда с другой стороны колючей пальмы и пыльных оранжевых занавесок донёсся голос:

— О, да, Чарльз сыграет свою роль, если я этого захочу. — И довольный, злобный смешок.

Если бы Стейси пребывала в более нормальном настроении, то вспомнила бы, что Чарльз — одно из самых распространённых английских имён. Но она ни на мгновение не задумывалась — она пришла к выводу. Голос был низким, хриплым, имитировавшим интонации актрис из популярных фильмов, и Стейси показалось, что в нём звучат рыжие нотки. Она решила, что от Мэйды Робинсон её отделяют лишь дешёвая оранжевая занавеска и один-два пальмовых листа, и что Мэйда говорила о Чарльзе Форресте. Стейси призадумалась, не закашляться ли ей и не передвинуть ли стол, но не сделала ни того, ни другого. Что-то неразборчиво прошептал мужчина, а затем в разговор снова вступила женщина.

— Всё будет хорошо. Тебе не нужно беспокоиться — он сыграет… — Половина какого-то другого слова была прервана восклицанием: — Чёрт возьми, вот и он сам! Что нам делать?

На этот раз ответ мужчины прозвучал ясно:

— Мы всего лишь пьём чай. Даже Льюис…

— Заткнись! — прошипела женщина. — Мы уходим. Мы всё равно закончили.

Стейси остававшаяся на своём месте, увидела, как они появляются. Она была совершенно права. Мэйда Робинсон, в белом льняном платье, её волосы блестели медью под оранжевыми огнями. А мужчина — Джек Констебль. Встретив Чарльза на полпути среди маленьких столиков, они весело и торопливо поздоровались и исчезли.

Чарльз подошёл и поставил тарелку с булочками на стол. Стейси размышляла, что бы это могло значить, и держала язык за зубами.

У неё оставалось достаточно времени, чтобы переодеться, прежде чем Тони Коулсфут зашёл за ней. Он к тому же немного опоздал, за что всё время извинялся. Задолго до того, как они достигли Ледлингтона, стало очевидно, что вечер не будет успешным. Зайдя в «Корону и Скипетр», Тони пожаловался на сквозняк из высоких окон столовой, которые открывались сверху и могли быть закрыты только совместными усилиями трёх официантов. Дважды поменяв стол, он сгорбился и нарочито вздрогнул.

Еда оказалась не из лучших, но не такой уж плохой. Тони, ещё немного подрожав, начал рассказывать Стейси о гриппе, перенесённом прошлой зимой, и о том, чем тот грипп отличался от гриппа, которым, по мнению рассказчика, он заболевал сейчас. Коулсфут пришёл к мрачному выводу, что его ждёт гораздо худшее. Он ничего не ел, выпил три чашки чёрного кофе и в двадцать минут девятого объявил, что ему лучше пойти домой спать.

— Тётя сказала, что мне вообще не следовало выходить.

Стейси согласилась с мисс Коулсфут. Она не была готова к тому, чтобы оказаться в роли вампира, выманившего бедного Тони из кровати, но одного взгляда на злобную заботливую леди, открывшую им дверь, оказалось достаточно, чтобы она поняла: такова она и есть на самом деле.

— Ему вообще не следовало выходить! Я говорила ему об этом, но он заявил, что должен пойти на назначенную встречу. Абсолютно бездумно, на мой взгляд. Нет, вы ничего не можете сделать, мисс Мэйнуоринг. Марш в кровать, Тони! Чайник готов, и тебя ожидает горячее питьё и две грелки.

Ни в дальнейших словах, ни в действиях не имелось ни малейшего смысла. Тони кашлял так, что у него тряслась голова, и мисс Коулфут, монументальная и грозная, с удовольствием изжарила бы его спутницу в кипящем масле. Искренне радуясь тому, что такси осталось ждать на улице, Стейси забралась в машину и уехала в Уорн-Хаус.

Стейси хотела сразу же отправиться спать, но, когда она вошла в зал, там оказалось довольно много людей. Ведомые Льюисом Брэйдингом, они выходили из гостиной и двигались в направлении пристройки. Самого Брэйдинга окутывала аура значительности. Ещё до того, как леди Минстрелл схватила её за руку и заговорила, Стейси догадалась, что сейчас будут демонстрировать Коллекцию.

— Я не знаю, видели ли вы это когда-либо, но зрелище того стоит. Прекрасные вещи, у большинства из которых своя история. И копии всех действительно известных драгоценных камней.

Не успела Стейси ответить, как леди Минстрелл обратилась к Льюису:

— Мисс Мэйнуоринг только что вернулась. Можно ли ей присоединиться к нам?

Он обернулся, и Стейси встретилась с его холодными неприязненными глазами — гораздо более холодными и более неприязненными, чем в то время, когда она была женой Чарльза. Он чуть наклонил голову, проскрипел: «Конечно», и процессия продолжила движение по коридору. Стейси пробормотала что-то о намерении лечь спать, только чтобы услышать, как Майра Констэнтайн, шедшая сзади, отрезала: «Чепуха!»