Эдна Снагге вернулась к размышлениям о Билле Мордене. Он зарабатывал неплохо, но и она — тоже. Если ты привыкла к наличию собственных денег, каково это — выпрашивать у другого каждый грош? Естественно, она могла продолжать работать, но это не входило в её планы после замужества. Она хотела иметь дом и детишек — не меньше двух, мальчика и девочку. Конечно, не сразу, но не стоит слишком долго ждать — им лучше появиться, пока ты ещё достаточно молода, чтобы тебя это веселило. Она задумалась об именах. Билл пусть выбирает для мальчика, но девочка имела право на что-то красивое. Не слишком необычное, но не совсем уж банальное. Дениз или Селия. Селия Морден — очень хорошо звучит. Даже лучше, чем Дениз — или нет? А если родятся две близняшки?

Лилиэс Грей вернулась в зал в десять минут четвёртого. Снова надела очки. Прошла через зал, подняла с крыльца солнечный зонт и спустилась по ступенькам, и свет снова заиграл в её волосах.

Увидев, что она ушла, Эдна обернулась, и обнаружила, что по лестнице идёт мисс Хестер Констэнтайн. На ней было новое платье, которое она купила в Ледлингтоне, шёлковое, в цветочек, не очень подходящее и слишком яркое для неё. У неё вечно возникали трудности с нарядами. Пришлось бы с ней порядком потрудиться, прежде чем она хоть чему-нибудь научится. Да и волосы не так уж плохи, если кто-то покажет ей, что с ними делать. Она спустилась по лестнице, дёргая головой и выглядя встревоженной до смерти, свернула за угол и пошла по коридору. То ли в бильярдную, то ли в кабинет, то ли в пристройку. Главное — она выглядела чрезвычайно встревоженной и не вернулась.

Примерно через десять минут Чарльз Форрест взбежал по ступенькам и улыбнулся:

— Привет, Эдна! Как дела?

Эдна Снагге отвлеклась от планирования своей кухни. Ей хотелось один из этих шкафов… да, там ему самое место… и холодильник. Она вздрогнула и ответила:

— О, вы меня испугали!

Он рассмеялся.

— Спите — или только мечтаете? Скажите, мистер Брэйдинг у себя?

— Насколько мне известно. Сегодня он очень популярен — люди то и дело его навещают.

— У него сейчас кто-нибудь есть?

— Нет, разве что мисс Констэнтайн, но она, скорее всего… — она замолчала и покраснела.

Чарльз снова рассмеялся:

— Тише, ни слова! — И добавил: — Несчастный Джеймс!

— Майор Форрест, я не говорила ничего подобного!

— Да и я тоже, чтоб мне провалиться! Что одному — пища, то другому — яд[57]. Ладно, ладно, наш мир печален, и не стоит делать его ещё печальнее. Как Билл? У вас вечером свидание?

— Наверно.

— Счастливчик. Передайте ему мои слова. Всего хорошего!

И ушёл, насвистывая.

Ветерок, поддувавший из окошка, стих. Эдна достала пудреницу и припудрила нос. Лучше бы она сделала это до появления майора Форреста. Нос, конечно, блестел, и через секунду снова начнёт блестеть, если жара и дальше продолжит усиливаться.

В Ледстоу было на пять градусов выше, чем на холме. Жара спускалась с неба и поднималась с тротуара, не нарушаемая ни единым дуновением. Полицейский участок, чьи окна выходили на юг, получал всю свою долю, да ещё и с довеском. Кирпич, которым он был облицован, был таким же горячим, как дверца духовки, а то, что творилось внутри, пожалуй, завершало сравнение. Констебль Тейлор не мог припомнить, когда ему было так жарко. Большой молодой человек с румяным лицом. Форма обтягивала её обладателя сильнее, чем шесть месяцев назад. Он расстегнул одну-две пуговицы, положил на стол ручку и откинулся на спинку стула. Он не собирался спать. Даже в мыслях не признался бы в этом. На улице жаркий день — почему бы не закрыть глаза? Он думал о своих кабачках. Без сомнения, то, что растёт у Джима Холлоуэя, им и в подмётки не годятся. У него они гораздо красивее, чем у Джима. И продолжают расти.

И вдруг у кабачков, мелькавших перед закрытыми глазами, появились лица. У самого большого — рыжие усы, как у суперинтенданта. И та же самая яростная физиономия. Другой — маленький, тёмно-зелёный — буравил взглядом окружающий мир, как старая Ма Стивенс. В тощей старой руке зловеще трещал колокольчик — звенела вся голова. Глаза констебля Тейлора резко открылись, кабачки исчезли. Комната немного плыла перед глазами, но уже без кабачков и без Ма Стивенс; вот только колокольчик звонил, не умолкая. Ещё несколько звонков — и он понял, что на столе разрывается телефон. Тейлор поднял трубку, подавил зевок и пробормотал:

— Алло!

Знакомый голос спросил:

— Это полицейский участок Ледстоу?

От попытки сдержать повторный зевок челюсть констебля Тейлора сильно заныла. «Полицейский участок Ледстоу» — это то, что ему следовало сказать немедленно, как только он снял трубку. Он произнёс эту фразу, чувствуя, что она звучит как-то уныло. Голос, который казался знакомым, внезапно стал голосом майора Форреста. Тейлор не мог понять, почему он не понял этого сразу — после всех тех партий, которые они сыграли в крикет.

Медленное течение мысли внезапно резко оборвалось.

— Это майор Форрест, я говорю из пристройки Уорн-Хауса. Здесь произошёл несчастный случай — с мистером Льюисом Брэйдингом. Я звоню доктору Эллиоту, но, похоже, это бесполезно — он мёртв.

Констебль Тейлор обрёл голос.

— Что за несчастный случай, сэр?

— Его застрелили, — отрезал Чарльз Форрест и швырнул трубку.

Мисс Сильвер обычно вскрывала полученные письма до того, как приступала к чтению утренних газет. Во время войны ей случалось отступать от традиции, но, за исключением обстоятельств, связанных с чрезвычайным положением в стране, она предпочитала разобраться со своей корреспонденцией, а уж потом просматривать заголовки. В это субботнее утро в Лондоне было даже жарче, чем в Ледстоу. Термометр в спальне уже зарегистрировал 75°, и к полудню наверняка пройдёт отметку 80°.[58]

Она принялась сортировать письма: одно — от племянницы Этель Буркетт; одно — от Глэдис, сестры Этель, эгоистичной молодой особы, к которой мисс Сильвер не испытывала особой привязанности. Почерк на третьем мисс Сильвер уже видела раньше, но не сразу узнала. Почтовый штемпель Ледстоу. Её брови слегка нахмурились. Автором письма был мистер Льюис Брэйдинг. Он назначил встречу и нанёс ей визит около двух недель назад, и она не испытала приятного удивления — о, совсем нет. Она отложила его послание в сторону и распечатала письмо Этель Буркетт.

Глаза мисс Сильвер с нежностью смотрели на страницу. Милая Этель — всегда такая ласковая, такая благодарная. И шарф на самом деле вообще ничего не стоил — его связали из шерсти, оставшейся после двух джемперов Этель и пары платьев для маленькой Джозефины. Такая милая, здоровая маленькая девочка, и такая хорошая, несмотря на то, что у неё есть три брата, которые могли бы её испортить.

Вернувшись к письму, она с беспокойством прочитала, что Джозефина простудилась — «так мучительно при нынешней погоде» — и с облегчением узнала, что «сейчас, к счастью, она полностью выздоровела, и на щёчки снова вернулся румянец». Мальчики наслаждались каникулами — муж Этель управлял банком в провинциальном городке Мидлендса, но «в сентябре мы надеемся две недели отдохнуть на море. Мэри Лофтус предложила обменяться домами. Ей приходится заниматься этим утомительным мебельным предприятием её дяди Джеймса. И, дорогая тётя, вы должны выкроить время и приехать к нам на 2-17 сентября. С любовью от всех нас, Этель».

Мисс Сильвер удовлетворённо кашлянув. Две недели у моря с дорогой Этель и детьми — поистине восхитительно. Она сделает всё возможное, чтобы выкроить время.

К письму Глэдис мисс Сильвер приступила с гораздо меньшей теплотой. Глэдис никогда не писала, если не хотела что-то заполучить, и никогда не думала ни о ком, кроме себя. И это продолжалось на протяжении всей войны. Она вышла замуж за состоятельного мужчину среднего возраста, потому что ей не нравилось собственноручно зарабатывать на жизнь. Сначала преимущества перевешивали недостатки. Теперь, когда подоходный налог стал таким большим, стоимость жизни — так высока, а помощь по дому — почти недоступна, Глэдис снова пришлось работать: готовить, убирать, чистить. Преимущества исчезли, а недостатки остались. Пожилой муж состарился ещё на десять лет, и Глэдис чувствовала, что оказалась в крайне невыгодном положении. «Не то, чтобы я не могла получить работу, причём хорошую. Уверена, что деньги, которые получают некоторые из этих девушек, открыли бы вам глаза. Не за готовку, уборку и тому подобное. По сути дела, я всего лишь бесплатная служанка...»