Сжав кружку, я допила сбитень и поставила её на прилавок.

“Это не базарная площадь, а местная соцсеть с локальными чатиками. Ну а что делать, Оля, привыкай.”

Вернулась я уже в сумерках. В квартире пахло щами – на удивление вкусно, наваристо. Георгий сидел за столом в гостиной, подкручивая фитиль керосиновой лампы. Жёлтый свет выхватывал из темноты усталое лицо, стопку ученических тетрадей, пустую тарелку.

– Ольга! – он поднял голову и по-отечески улыбнулся. – Долго гуляешь, устала небось? Садись скорее ужинать.

Пока я снимала шаль, на столе появилась миска со дымящимися щами. Рядом – ломоть чёрного хлеба и деревянная ложка.

Сев за стол, машинально поднесла ложку ко рту и едва не замычала от удовольствия.

Как же вкусно!

Капуста, картошка, лавровый лист – денег не было на мясо. Но после мороза и ярмарочных впечатлений – лучше любого ресторана.

– Завтра газету возьму, – сказала я, дожевав хлеб. – Посмотрю, где работа нужна.

Ольгин отец только вздохнул и покачал головой, но спорить не стал.

Хрупкое тело догнала свинцовая усталость. Наскоро приведя себя в порядок, я легла спать и отключилась, как только голова коснулась подушки.

Зато утро началось с громкого, отчаянного стука. Я вскочила, едва не запутавшись в подоле сорочки.

– Что? – воскликнула, торопливо напяливая вчерашнее платье. – Что случилось?

– Ольга! – за дверью раздался испуганный голос отца. – Ты что натворила? Зачем тебя вызывает начальник сыскной полиции?!

Это ещё что за новость?

Сердце болезненно стукнулось о рёбра, а мысли заметались в панике, как тараканы:

“Что я успела натворить? Или тот сухарь в мундире так обиделся на мои слова, что решил натравить на меня начальника сыскной полиции?”

Торопливо расправив ладонями подол, я замерла, прислушиваясь к себе.

Нет, вздор какой-то.

За пятнадцать лет работы я насмотрелась на самых разных родителей. От истеричных мамаш, считающих, что я неправильно учу их кровиночку, до папаш-тиранов, которые запрещают сыну или дочке даже слово пискнуть!

В людях я разбираюсь. И Строганов точно не из тех, кто будет бегать и жаловаться начальству, мол, его на ярмарке соплюха двадцатилетняя обидела.

Он сам себе начальство, и не опустится до мелочных кляуз.

А вот та мадемуазель...

У неё на лице написано: лучшая для неё радость – это удачно сделанная гадость. Если она меня вчера запомнила, а она запомнила, бьюсь об заклад, то могла и нашептать.

– Ольга!

Вынырнув из мыслей, я снова заметалась по комнате, собирая волосы в пучок. Умыться не успею, косу заплести тоже.

Шпильки, как назло, выскальзывали из пальцев, норовили воткнуться не туда и больно кололи кожу головы.

– Да чтоб тебя! – прошипела я, наконец закрепив эту конструкцию. Правда, получилось немного криво.

Я выскочила за дверь и едва лоб в лоб не столкнулась с отцом. Георгий стоял в коридоре, взволнованно теребя край сюртука. Увидев меня, он всплеснул руками и зачастил:

– Ольга! Голубушка моя! У тебя неприятности? Что случилось? Вчера на ярмарке что-то произошло? Зачем тебя вызывает сам начальник сыскной полиции?!

– Не знаю, папенька, – я пожала плечами. – Но не переживай. Никого не ограбила и не уб…

Георгий шикнул на меня и торопливо перекрестился. Дав себе мысленного леща за то, что едва не ляпнула лишнего, я улыбнулась через силу. Надеюсь, вышло убедительно:

– На месте разберёмся. Всё будет хорошо.

– Может, мне с тобой пойти? – в его голосе звучала такая искренняя тревога, что сердце сжалось. Обо мне никогда никто так не волновался. Странные ощущения.

Непонятные, оттого и пугающие.

– Не надо, – я осторожно коснулась его руки – сухой и тёплой. – Сама.

Георгий хотел возразить, но в этот момент от порога донёсся вежливый кашель.

Я вышла в прихожую. У распахнутой входной двери, почтительно держась за косяк, стоял молодой мужчина. Высокий, ладный, лет двадцати пяти в тёмно-синем сюртуке с блестящими пуговицами и фуражке с кокардой.

Чисто выбрит, взгляд прямой, почтительный, но без подобострастия. Сразу видно – служит у важного лица и собою очень дорожит.

Заметив меня, он слегка склонил голову.

– Ольга Георгиевна Шувалова? – голос у него оказался приятный, с лёгким простонародным говорком, который он старательно прятал. – Дмитрий Александрович Строганов велели передать, что желают с вами поговорить.

У меня внутри всё похолодело. Значит тот чёрствый сухарь и есть начальник сыскной полиции. Теперь понятно, отчего он так с дочкой. Привык всех отчитывать и контролировать, вот и переносит характер на домочадцев.

– Зачем? – осторожно поинтересовалась я. – С Дарьей Дмитриевной что-то случилось?

Посыльный чуть заметно дёрнул бровью. Видимо, удивился, что я могу быть знакома с дочерью начальника.

– Не могу знать, барышня, – ответил ровно. – Велено проводить вас к Дмитрию Александровичу.

“Ему надо – пусть сам и приходит,” – возмутился внутренний голос. И, будто услышав мои мысли, посыльный добавил чуть тише:

– А если откажетесь – велено передать, что его превосходительство сам приедет к вам с визитом.

Георгий позади меня охнул. Обернувшись, я увидела, что отец побледнел, как полотно.

– Господи... – прошептал он наконец. – Сам Строганов... Ольга, что ж ты натворила-то?

Да уж… Ситуация складывалась не из приятных. Мысли мыслями, но если он заявится к нам лично, тут весь дом на уши поднимется. Соседки и кумушки на рынке языки сотрут под корень, перемывая нам косточки. Ещё и Георгию достанется без причины.

– Хорошо, – решившись, я кивнула. – Поеду.

Закуталась в шаль, проверила, не выбились ли волосы, и шагнула за порог.

У крыльца стояла пролётка, запряжённая парой гнедых. Кучер, бородатый мужик в армяке, глянул на меня равнодушно и отвернулся.

Посыльный помог мне забраться, сам устроился напротив.

Тронулись.

Я молча смотрела на проплывающие мимо деревянные дома, на баб с коромыслами, на мальчишек, бегущих за санями. А в голове кипели мысли.

“Не гадай заранее и не накручивай себя. Что бы там ни было – узнаю лишь из разговора с этим Дмитрием.”

Минут через двадцать пролётка свернула в переулок.

Мы остановились у массивных ворот с калиткой. За ними виднелся двухэтажный особняк – деревянный, но оштукатуренный под камень, приятного жёлтого цвета.

Четыре белые колонны поддерживали треугольный фронтон с лепниной. Окна высокие, с наличниками, а на первом этаже – с узорчатыми решётками.

От ворот к дому вела расчищенная дорожка, по бокам которой высились сугробы. Слева виднелся флигель, справа – каретник с распахнутыми воротами, откуда доносилось лошадиное фырканье и запах сена.

– Это что ж у вас такие отделения полиции роскошные? – не выдержав, полюбопытствовала я у посыльного.

Тот неловко хмыкнул, пряча усмешку:

– Шутить изволите, барышня? Это дом Дмитрия Александровича. Их превосходительства.

– А чего ж он меня дома принимает? – я чуть сбавила голос.

Стало как-то не по себе.

Одно дело – беседовать в казённом доме, где полно народа, другое – в личном особняке, один на один.

– Знать не велено, – посыльный развёл руками. – Прошу за мной.

Мужчина распахнул передо мной тяжёлую дубовую дверь, и я оказалась в просторной прихожей. Пахло воском, деревом и едва уловимо свежей сдобой.

На вешалке, похожей на рога оленя, висело несколько шинелей и форменная фуражка с кокардой, побольше, чем у моего провожатого.

– Сюда, барышня, – посыльный кивнул на лестницу.

Ступени, покрытые ковровой дорожкой, прижатой медными прутьями, почти не скрипели под ногами. Я поднялась на второй этаж и оказалась в широком коридоре. Стены спокойного зелёного цвета, в золочёных рамах висели несколько картин с лошадьми и охотничьими сценами.

У одной из дверей посыльный остановился, негромко постучал и, услышав короткое “Да”, распахнул створку: