– Ага, он, – прошептала я, всё больше убеждаясь, что Строганов, наконец, нашёл убежище сбежавшего колодника.

И где, как не рядом с домом папеньки!

Какая ирония.

Агафья Захаровна тем временем проявила чудеса благоразумия и потянула Пелагею Семёновну за угол сарая. Мещанка мелко крестилась и беззвучно шевелила губами.

– Оленька, – прошептал папенька, не сводя взгляда с Дмитрия Александровича. – Лучше уйди, слышишь? Вернись домой, от греха подальше.

Вообще-то я не планировала мешать Строганову выполнять свою работу. Но и уходить не собиралась. Вжалась спиной в холодную, влажную стену и наблюдала как его превосходительство медленно приближается к двери.

Зоркий взгляд ощупывал темноту, сильные пальцы плавно скользнули к кобуре, и я рассмотрела небольшой револьвер. К сожалению, я не разбиралась в оружии, но вроде бы слышала подобное по телевизору в одной из научных передач. Иногда я включала их фоном, пока проверяла домашние задания.

Шестизарядный, если не ошибаюсь? В голове само собой всплыло слово “капсюльный”... Вроде бы они требовали много времени на перезарядку, но если попасть с первого раза…

Не подозревая, что творится в моей голове, Строганов тем временем осторожно опустил ногу на первую ступеньку. Затем вторая, третья, и он почти скрылся в темноте, когда раздался оглушительный треск.

Сумерки окутали двор, и я толком не поняла, что именно произошло. То ли Строганов что-то задел, то ли Безродный, услышав нас, был готов и первым бросился в атаку, но в следующий миг из подвала донеслась сдавленная, яростная ругань, глухие удары и звон разбитого стекла.

– Он там! – крикнул кто-то из людей его превосходительства.

– Не дать ему уйти! – рявкнул Строганов из подвальной темноты.

Выронив узелок с пряниками и книгой, я машинально дёрнулась вперёд. Помнила же, какой он мерзкий и опасный.

– Оля, не смей! – крикнул папенька, но конвойный был начеку и мгновенно преградил мне путь, не давая приблизиться к подвалу.

– Нельзя, барышня.

Я замерла на месте и привстала на цыпочки, вглядываясь в чернеющий проём. Пахло плесневелой сыростью, гнилью и… свежей кровью.

Мне бы только убедиться, что с Дмитрием Александровичем всё в порядке! Я честно не хотела им мешать! Я только сейчас осознала, как же сильно за него переживаю.

Секунды тянулись одна за другой. В подвале повисла звенящая тишина.

Я уже сделала шаг назад, чтобы вернуться к папеньке, как вдруг из темноты вылетел он.

Грязный, лохматый и с бешеными глазами. Конвойный тотчас встал на пути Безродного и схватил его за рукав, что-то при этом крича, но тот с нечеловеческой силой швырнул его в сторону. Люди Строганова бросились к нам со своих мест, я торопливо попятилась назад, но было уже поздно.

Безродный схватил меня волосы так, что у меня искры брызнули из глаз, рванул на себя и прижал к горлу осколок разбитого стекла.

Оцепление тотчас замерло на месте. Один вскинул руку с револьвером, но опустил, видимо побоялся, что попадёт в меня.

– Не подходи! Убью девку! – хрипло заорал колодник, дыша смрадом мне в лицо. – Стоять!

Осколок больно впивался в шею, медленно прорывая плотный воротник. Я застыла без единого движения, ощущая как тёплые капли стекают с пореза, пропитывая ткань.

В ноздри ударила мерзкая вонь – гниль, кислый пот и застарелая моча. Тело содрогнулось от мощного рвотного позыва, и меня лишь чудом не вывернуло наизнанку. Всё, на что я сейчас была способна – это зажмуриться, прогоняя тошноту, но перед внутренним взором всё равно вспыхивали алые и жёлтые пятна.

“Никаких резких движений, – судорожно повторяла про себя. – Иначе он порежет горло.”

Из-за угла сарая доносились приглушённые всхлипы Агафьи Захаровны и истеричная молитва Пелагеи Семёновны.

– Господи Иисусе… Матушка Царица Небесная…

Стоя с закрытыми глазами я перестала понимать, где верх, а где низ. Во рту скапливалась вязкая слюна, но я боялась сглотнуть, чтобы ещё сильнее не порезаться.

– Отпусти, душегуб! – будто сквозь толщу воды услышала приглушённый голос Георгия. – Дочку… единственную… возьми меня! Я вместо неё! На всё согласен, только отпусти!

“Не надо, пожалуйста! Не лезь!” – взмолилась про себя, чтобы папенька и не думал рисковать. Я ж никогда себя не прощу, если с ним что-то случится.

Перед глазами калейдоскопом пронеслись картинки жизни в этом мире. Звучит банально, но я действительно смотрела киноплёнку, где почему-то не было прежней жизни, зато была встреча с Дашей, холодный разговор с его превосходительством, когда он предлагал мне работу, совместная лепка снеговика, тёмный взгляд Дмитрия Александровича и счастливая улыбка его дочери.

Для меня не было секретом что в момент сильнейшего стресса восприятие искажается, и мне почудилось, будто я попала в жутко замедленную съёмку. Время застыло и не двигалось, хотя на самом деле прошло секунд десять-пятнадцать.

– Никому не двигаться! – сквозь вязкий туман и оглушающий грохот сердца пробился суровый голос Строганова, аж воздух задрожал. – Стоять на местах!

Я кое-как разлепила веки, и увидела Дмитрия Александровича с бледным, почти серым лицом. Из-под кромки волос на лоб, а с него по щеке стекала кровь.

Похоже, его превосходительству разбили голову стеклом. Наверное, той самой бутылкой, чей осколок сейчас прижимался к моему горлу.

Подчинённые замерли, и даже пострадавший конвойный застыл, не смея пошевелиться.

Строганов перевёл взгляд на Безродного. Глаза угрожающе сузились, а побелевшие костяшки уверенно сжимали наставленный на голову Матвея револьвер.

– Не делай хуже, – отчеканил его превосходительство с металлом в голосе. – Отпусти барышню, и у тебя будет шанс вернуться на каторгу.

– Ах ты тварь продажная! – охрипшим басом заорал Безродный, дыша смрадом мне в затылок. – Каторгу?

Колодник что есть мочи дёрнул меня за волосы, вынуждая запрокинуть голову. Кожа на висках и затылке вспыхнула огнём, и я едва не взвыла.

Как же больно!

– Да я лучше сдохну!

Какой бы нестерпимой не была боль, но она отрезвила, прогоняя панику. Звуки и запахи возвращались, а шестерёнки в мозгу бешено крутились, генерируя мысли.

“Без паники, Оля. Пока я здесь, у всех на виду, он не убьёт. Он блефует, и прикрывается мной, чтоб его не зацепила. Значит сам боится.”

Я совершила почти невозможное в такой ситуации – заставила себя дышать ровно. Втянула тонкой струйкой воздух и как же это было зря! Снова эта вонь, от которой тело прошибали спазмы.

Безродный начал пятиться. Медленно, осторожно, не отпуская меня и всё также вжимая осколок в рану. С первой же секунды я почувствовала, что его шаги стали неровными – правая нога волочилась, и он переносил вес на левую.

“Хромает. Строганов его достал. Адреналин уходит, боль возвращается.”

– Сдохнешь? – не сводя с него взгляда, полного живой ненависти, спросил Строганов. – Ещё один грех на душу? Повторяю, отпусти барышню и тебя ждёт тяжёлая, никчёмная, но всё же жизнь. Иначе пристрелю.

– Сбегу, – прорычал колодник, отчего сходство с загнанным зверем стало максимальным. – И перережу каждого.

“Он прав, – жестокая мысль обожгла сознание. – Он уже раз вернулся мстить. И найдёт способ снова сбежать. Строганову, Даше, папеньке. Таким ублюдкам нельзя жить.”

Воздуха в лёгких не хватало. Каждый вдох давался ценой новой волны боли от острого стекла. Но в какой-то момент стало легче.

Я поняла.

“Один раз я уже умерла, а второй – уже не так страшно. Рискну! Безродный выше меня, а Строганов меткий стрелок. Иначе не получил бы такую должность. И Светлоярск вздохнёт спокойно, и больше никто не посмеет тронуть Дашу.”

– Стреляйте! – крикнула, срывая голос, обращаясь к его превосходительству. – Плевать на меня! Ваша цель – он!

Дмитрий Александрович перевёл взгляд на меня. И несмотря на темноту, ориентируясь лишь на слабые отблески я смогла увидеть там неверие и отрицание. Надеюсь, это не была игра воображения.