– Оленька… кто тебя так?

Как бы мне сейчас пригодилась вуаль! Но делать нечего, я опустила глаза и тихо произнесла:

– Сущий пустяк, папенька, уже почти зажило.

Конечно, я покривила душой, но Георгий меня уже не слушал. Приблизившись, схватил меня за плечи, притянул к себе и крепко, но бережно обнял.

– Живая, – бормотал в мою макушку, прижимая к своей груди. – Слава Богу, живая.

Ситуация была неудобная, и я замерла, не понимая, как вести себя с этим чужим-родным человеком.

Секунда, другая…

А потом я закрыла глаза и обняла его в ответ. Представила, что он действительно мой папа, что я больше не чужая в этом теле и теперь у меня есть родной человек, который искренне за меня волнуется.

“Так и есть, – ободряюще шепнул внутренний голос. – Теперь ты Ольга Шувалова, и это твой родной отец. Так что привыкай и радуйся, что о тебе есть кому позаботиться.”

Я ещё плотнее прижалась щекой к жёсткий ткани сюртука, вдыхая лёгкий запах табака, старого дерева и чего-то близкого, неуловимого, отчего защипало в носу.

– Всё хорошо, папенька, – прошептала, чувствуя, как на душе становится легче. – Всё, правда, хорошо.

Мы отстранились. Георгий вытер глаза чистым, отглаженным платком, кашлянул, прочищая горло, и указал на диван:

– Садись, дочка. Есть разговор.

Я опустилась на край обитого бархатом сиденья, выпрямив спину и сложив ладони на коленях. Отец сел рядом, тяжело вздохнул и взял со стола свежий выпуск “Губернских новостей” . Развернул и ткнул пальцем в колонку.

– Ты видела? Это возмутительно!

Я взяла газету и пробежала глазами по строчкам. Яти и устаревшие слова давались мне уже гораздо легче.

“Душегуб Безродный, пользуясь отсутствием господина начальника сыскной полиции, вероломно проник в его дом и едва не перебил всех слуг, коих спасло лишь возвращение самого его превосходительства”.

Я нахмурилась и мысленно выругалась – это что за жёлтые бредни?

– Папенька, – мягко произнесла, откладывая в сторону газету. – Всё было совсем не так. Поверь мне, мы успели…

– Не так? – возмущённо перебил Георгий. – Оленька, ты отроду не лгала, отчего сейчас-то начала? Я же вижу, что ты пострадала! А что, если б тебя... – он глухо выдохнул и махнул рукой.

В груди неприятно заныло. Знал бы всю правду…

– Я бы не пережил, Ольга, – отец разочарованно покачал головой. – Ты у меня одна осталась. Больше никого.

Я опустила глаза, борясь со спазмом, сдавившим горло. Георгий терпеливо ждал, и я, собравшись с духом, попыталась его успокоить:

– Папенька, его превосходительство сейчас лично ищет Безродного. Дмитрий Александрович умный, ответственный и справедливый, обязательно поймает душегуба! Поверь мне, всё будет хорошо.

Георгий молча выслушал меня, и я уж было выдохнула с облегчением, решив, что он всё понял.

Как вдруг его лицо окаменело, и он сурово отчеканил:

– Хватит, Ольга. Наработалась. Иди, собирай вещи, ты возвращаешься домой.

Сперва я подумала, что он шутит и, чуть склонив голову набок, переспросила:

– Папенька, что значит “возвращаешься домой”?

Однако по каменному лицу Георгия Александровича я вдруг поняла, что он действительно хочет, чтобы я покинула дом Строганова. Усталый, потрёпанный жизнью, но не сломленный мужчина смотрел на меня без тени улыбки, и сердце неприятно ёкнуло.

Так, надо срочно что-то делать. Одно дело, если б сам Дмитрий Александрович меня уволил. Я бы послушно собрала вещи и вернулась в тёмную, неприветливую квартирку на втором этаже доходного дома.

– Папенька, – я положила ладонь поверх его руки, чувствуя сухую, морщинистую кожу. Губы тронула лёгкая улыбка, и я добавила мягкости в голос, – право, это случайность, не более. Всё уже позади, честное слово!

Я понимала, что кривлю душой и что никакая это не случайность. Я же сама полезла в драку с напавшим на Дашу Безродным. Но если он заберёт меня сейчас, то что тогда? Даша останется без присмотра? Она решил, что я предала её!

А если следующая гувернантка будет такой, же как та мадемуазель Леру? От одной мысли у меня волоски встали дыбом на коже.

Да и мне самой придётся несладко, ведь я останусь без работы, без жалования и надежды на гимназию!

Мои жалобные глаза не разжалобили Георгия. Он покачал головой и упрямо повторил:

– Случайности не случайны, Оленька. Если этот душегуб проник в дом самого Строганова, то что мешает сделать ему это снова? Пока его превосходительства нет дома?

– Папенька, во-первых, дом Строганова под охраной, – я, конечно, ляпнула наугад, но было бы странно, если бы на улице, где находился особняк, не усилили посты. – А во-вторых, – мой голос стал заметно жёстче, – я защищала Дашу. Что мне было делать, когда я увидела, что душегуб напал на беззащитного ребёнка? Разве я могла остаться в стороне? Я бы себя до конца жизни не простила!

Георгий замер, и я увидела, как его лицо дрогнуло, но лишь на секунду. Не знаю, на что я надеялась. Наверное, на удачу, и что папенька меня поймёт, однако сделала только хуже. Морщинка между бровей Шувалова стала ещё глубже, а губы сжались в тонкую, почти незаметную полоску.

– Конечно не могла, – он сбавил тон, но жёсткости в его тоне стало гораздо больше. – Вот и я не могу остаться в стороне. Ты для меня такой же ребёнок, Ольга. И моего ребёнка, мою единственную дочку обидели в чужом доме.

Да что ж он такой упёртый!

Я всплеснула руками, чувствуя, как внутри закипает отчаяние.

“Ну как так? – мысли хаотично мелькали в голове, не желая выстраиваться в убедительную и логичную цепочку. – Почему я – самодостаточная, взрослая женщина теперь завишу от чужой мужской воли? Что за времена такие, а?”

Но вслух произнесла другое:

– Согласна, папенька, дома будет куда безопаснее, – горько усмехнулась, глядя прямо в глаза Шувалова. – Без денег, без перспектив и без будущего. Буду опять гнуть спину над книгами, зная, что высшее образование светит мне лишь в мечтах.

Судя по выражению лица Георгия, я перегнула палку. Вряд ли настоящая Оленька была такой непреклонной и позволяла себе разговаривать с отцом в подобном тоне. На перекошенном от гнева лице вспыхнули красные пятна, а глаза заблестели от возмущения. Папенька подскочил с дивана и едва не закричал:

– Я, что ли, в этом виноват? Я проигрался в пух и прах?

Не он. Я благоразумно прикусила язык и опустила глаза, но Шувалов не унимался:

– Я делал всё, чтобы у тебя был кусок хлеба! Да, мы не каждый день ели разносолы, но у тебя всегда была тарелка к завтраку. Пускай простые щи да каша, но полная! И крыша над головой, не такая богатая, как здесь, но своя!

Он умолк, переводя дыхание, и у меня глаза защипало, стоило увидеть, как дрожат его руки.

Однако что я могла сделать? Подчиниться и лишить себя шанса на нормальное будущее? Чахнуть над книгами в каморке?

Перед глазами как наяву встала та комната – тесная, тёмная, с выцветшими обоями и стопками книг повсюду!

Оленька Шувалова убила себя учёбой в надежде на призрачный шанс выбраться из того, не побоюсь слова, болота. И я не хотела повторить её судьбу.

Я не просто так получила шанс начать жизнь заново. И это не двадцать первый век, где всегда есть шанс подняться с низов, имея живой ум и золотые руки.

– Раз тебя сам Дмитрий Александрович Строганов принял в свой дом – значит, ты девушка толковая, смышлёная, – уже спокойнее продолжил Георгий Александрович. – Наймёшься в другую семью. Детей в Светлоярске много, на твою долю хватит. Так что не спорь и собирай вещи, Ольга Георгиевна.

Я прихватила зубами нижнюю губу, ощущая, как горло сдавливает спазм. Надо что-то делать. Срочно! Как-то убедить Шувалова! Но все мысли разбивались о непреклонное выражение лица отца.

Он не отступится.

Поднявшись на ноги, я сжала кулаки и упрямо задрала подбородок, чтобы сказать... что? Что я не поеду? Что он не имеет права?