– Даш, тебе ответственное задание. Полистай и постарайся запомнить имена. Я приду, мы разрежем его и вместе будем запоминать.

“Мне тоже не помешает подтянуть знания,” – мысленно добавила про себя.

Даша кивнула, обхватив книгу двумя руками, но не сдвинулась с места, пока я не вышла из детской.

– Давно ждут? – спросила у Марьи Фёдоровны, поправляя воротник.

– Минут десять, – отозвалась экономка через плечо. – Уж простите, подслушала вас, но как вы ладно общались с Дарьей. Девочка в хороших руках.

Я невольно покраснела. В любом возрасте и с любым опытом похвала – это приятно.

– Я велела пока разложить образцы тканей, – продолжила Марья Фёдоровна. – Его превосходительство распорядились не скупиться. Обещали управиться за два дня.

“За два?” – я мысленно присвистнула. Быстро же тут шьют. Или у них очень большой штат в мастерской.

В моей комнатке царило необычное оживление. У окна на специально принесённом столике были разложены рулоны тканей – шерсть тёмно-зелёного и серого цветов, мягкий батист, тонкое полотно. Стоило мне войти, как две женщины одновременно обернулись ко мне.

Первая – худенькая, с острым носом и быстрыми глазами. Строгое, но опрятное тёмное платье с белоснежными передником – ни единой складки или пятнышка! В морщинистых руках она держала сантиметровую ленту и карандаш.

Вторая – гораздо моложе, мягкая и румяная как булочка, со светлыми кудряшками, убранными под чепец, прижимала к груди коробку с нитками и иглами.

– Акулина Михайловна, – представила старшую Марья Фёдоровна. – А это её помощница, Глаша.

Портниха окинула меня цепким взглядом, я бы сказала профессиональным, и чуть склонила голову:

– Ольга Георгиевна, прикажете начинать?

Я кивнула, чувствуя, как к щекам прилил непрошенный румянец. Несмотря на то, что я вовсю приближалась к четвёртому десятку, всегда было немного неловко раздеваться при посторонних. Особенно, если вижу их в первый раз.

К счастью, Марья Фёдоровна пришла на помощь:

– Я помогу, Ольга Георгиевна. Не тревожьтесь.

Помощница тем временем выскользнула за дверь, а портниха деловито развернула сантиметр.

Следующий час пролетел незаметно. Акулина Михайловна оказалась женщиной молчаливой, но дело своё знала прекрасно. Тонкие, но удивительно ловкие пальцы буквально порхали, фиксируя объёмы, длину, обхваты. Она задумчиво кивала, прикидывая количество ткани, и что-то быстро чиркала в записной книжке.

У меня аж голова закружилась от количества будущих обновок… Платья, передники, панталоны, корсет, ночные сорочки, нижние юбки… Как представлю, что всё это надо ещё надевать… В наше время с этим дела обстоят гораздо проще.

Когда измерения наконец закончились, и мастерицы ушли, я вернулась в детскую. Даша сидела за столиком, штудируя книгу и, заметив меня, просияла:

– Я всё выучила! Честно!

Мы просидели за игрой почти до самого вечера, вместе разрезав страницы на карточки. Память у Даши была отличной – девчонка схватывала всё на лету. Да, непоседа, часто отвлекалась, но в их возрасте это было нормально.

А главное, она то и дело вставляла:

– Вот это папеньке показать!

– Вот бы это папеньке рассказать!

– А папенька обрадуется?

– Обязательно обрадуется, – отвечала я, и внутри разливалось тепло.

Часы пробили семь раз, когда в коридоре послышались тяжёлые, быстрые шаги. Даша встрепенулась, замерла, прислушиваясь.

– Папа! – выдохнула она.

В голове возникла заманчивая идея. Я выглянула в коридор и увидела, что Дмитрий Александрович стоит вполоборота к экономке, передав шинель Павлу.

– Марья Фёдоровна, распорядитесь насчёт ужина, – бросил он устало. – И велите подать чаю в кабинет. Я буду работать.

Он уже развернулся, чтобы уйти, когда я, сама не ожидая от себя такой смелости, шагнула в коридор и окликнула:

– Ваше превосходительство!

Дмитрий замер, а затем медленно обернулся. Уставшие глаза скользнули по моему лицу, и я почувствовала, как под этим взглядом внутри всё сжимается в тугой узел.

– Дарья Дмитриевна желала бы присоединиться к вам за ужином, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Если вы не против. Ей есть что вам рассказать.

Строганов промолчал. Марья Фёдоровна замерла у дверей, не шевелясь. Даже верный Павел с хозяйской шинелью в руках, казалось, перестал дышать.

Мужчина прищурился, буквально сканируя меня строгим взглядом:

– Это желание Дарьи, Ольга Георгиевна... или ваше?

Несмотря на безмерную усталость, в голосе начальника сыскной полиции сквозил металл. Безжалостный и холодный.

Даже мне, взрослой и самостоятельной женщине стало не по себе, и я сглотнула.

Под рёбрами чувствительно кольнуло.

– Я полагаю, ваше превосходительство, – я терпеливо ответила Строганову, – что для ужина с родной дочерью вам вряд ли нужны посредники. Даша с нетерпением ждала вас весь день. Поверьте, ей есть, что рассказать.

Дмитрий Александрович прикрыл глаза и устало потёр пальцами виски. Невооружённым взглядом было видно, что он бы с удовольствием послал куда подальше упрямую гувернантку, возможно, не выбирая выражений. Но это сделать ему не позволит воспитание вкупе с вежливостью.

– В другой раз, Ольга Георгиевна, – глухо произнёс он, и уже коснулся лестничных перил. Всего шаг, и он уйдёт! – У меня был тяжёлый день.

По-хорошему, надо было войти в положение хозяина дома. Но перед внутренним взором стояли восторженные Дашины глаза, когда она то и дело вставляла во время игр: “Вот бы папеньке рассказать!”, “Папенька бы гордился мной.”

Уж лучше пусть злится на меня, но выслушает дочку. Не хочу, чтобы Даша чувствовала себя сиротой при живом отце, который с головой погружён в работу.

– Дмитрий Александрович, – я мягко окликнула Строганова, и он замер, не оборачиваясь. – Позвольте спросить, а как к вам попала мадемуазель Леру?

Он медленно повернулся, и в тёмно-серых глазах сквозило раздражение, которое он уже не пытался скрывать:

– Ольга Георгиевна, вам не кажется, что вы вмешиваетесь не в своё дело?

– Возможно, – согласилась я, с честью выдерживая его взгляд. Сказался многолетний опыт. – Но сегодня Даша чуть не расшиблась. Она забралась на шаткую конструкцию из книг, пытаясь достать куклу, которую мадемуазель Леру перед уходом нарочно поставила на самую верхнюю полку. Если бы мы с Марьей Фёдоровной не подоспели...

Я не договорила. Нарочно.

Как и ожидалось, Строганов побелел и стиснул челюсти почти до хруста.

– Что? – сурово нахмурился он. – Почему вы говорите мне об этом лишь сейчас? Дарья в порядке? Жива-здорова?

– Цела и невредима, – поспешно добавила я. – Отделалась лёгким испугом. Но у неё сегодня столько всего произошло, столько впечатлений и эмоций! С кем ей этим поделиться, как не с родным отцом? Пожалуйста, уделите дочке всего лишь полчаса. Наедине. Только вы и она.

Тишина повисла такая, что я слышала, как на кухне звякает посуда и суетится повар. Марья Фёдоровна, ставшая невольной свидетельницей нашего со Строгановым разговора, стояла ни жива ни мертва.

Дмитрий Александрович молчал. Так долго, что я уже думала, что мне велят собирать вещи, мол, гувернантке платят за воспитание детей, а не за дерзость в адрес хозяина дома. Лишь спустя добрую минуту он перевёл взгляд на притихшую экономку:

– Марья Фёдоровна, вместо кабинета распорядитесь накрыть ужин в столовой.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – та склонила голову и бесшумно исчезла.

Строганов снова посмотрел на меня. Взгляд его был тяжёлым, но уже без прежнего раздражения. Скорее – смирившимся и чуть растерянным.

– Может, вы всё же присоединитесь, Ольга Георгиевна?

Я покачала головой:

– Нет, благодарю. По крайней мере, сегодня. Если вы не против, я поужинаю в детской, заодно изучу имеющиеся там книги и пособия. Там почти все материалы стоят нетронутые.