– Ничего, мы трудностей не боимся, да, Альвар? Ты ведь согласен с моим решением? – Ксения Гарсиа взяла мужа за руку.

Тот уверенно кивнул. Улыбнулся, глядя на Хорька. А затем изобразил будто играет на лютне.

– Гая мы тоже спросим, но, думаю, он не будет против. Он намекал на это раньше. Итак, Джозеф Гамильтон, пришло время решить кем ты хочешь стать: моим сыном, воспитанником или просто домочадцем? В первом случае у меня будет немало требований к твоему поведению, внешнему виду и поступкам. И ты возьмешь фамилию Гарсиа. Мой воспитанник может остаться Джозефом Гамильтоном, но тоже должен будет себя прилично вести. Я буду снисходительнее относится к твоим промахам: они будут позорить только тебя самого, а не всю нашу семью. Если не уверен в способности соответствовать мне и моим требованиям, можешь выбрать этот вариант. Ну, а третий для того, кто хочет просто есть с фарфоровых тарелок вкусную еду, спать на мягкой перине и ничего из себя не представлять. Зато и требований никаких не будет. Ты заслужил побыть ребенком, Джозеф.

– А кого ты будешь любить? Только сына? – он напрягся.

– Тебя. Какой бы вариант ты ни выбрал, – Ксения Гарсиа улыбнулась и обняла его, – сердцу не прикажешь. И в моем уже есть место для тебя. Я говорю это при свидетелях, чтобы ты не волновался, что я тебя обманываю. Если что, сможешь привести шесть человек, которые подтвердят, что я именно это и сказала.

Нил хмыкнул.

– Подтверждаю. Я все слышал.

Хорек замялся.

– Я сейчас должен ответить?

– Нет. Думай, сколько надо. Мы в безопасности и теперь времени у нас хоть отбавляй. Все закончилось хорошо.

После этого прошел суд и вынес приговоры всем преступникам.

Штейн Великий отсидел небольшой срок за хулиганское нападение, не повлекшее за собой вреда и был отпущен на свободу. Он немедленно покинул город, но в воротах встал и громко принялся кричать, что накладывает на него страшное проклятье. Что люди, посмевшие его оскорблять пожалеют об этом и каждый, кто причинил ему вред превратится в ужасное создание, мучимое страшным голодом. Договорить до конца ему помешал Альвар Гарсиа, хмуро и молча постучавший его по спине. После чего взял за шкирку, вынес за ворота и вышвырнул подальше, а потом отряхнул руки, словно на них налипла какая-то грязь. Штейн Великий бежал прочь с воплями ужаса, пока не скрылся из виду.

Уильям Рокли получил пожизненное заключение в тюрьме и публичную порку, на которую пастор Браун, взявший под крыло его приют, привел всех своих подопечных. Пока строгий пожилой священник рассказывал, что такое наказание ждет каждого нераскаявшегося преступника, сироты и бывшие беспризорники радостно лузгали семечки и бурно радовались зрелищу. На вопрос пастора Брауна откуда те их взяли все дружно указали на Хорька, сидящего в почетной ложе, возле наместницы и ее мужа. Хорек и сам грыз семечки, но наместница будто не замечала этого, а Альвар Гарсиа следил, чтобы Хорек сплевывал шелуху не на землю, а в заранее подготовленный мешочек. Сам он тоже их грыз, а для жены чистил от шелухи и протягивал по одной. Она брала и ела, но старалась делать это незаметно: простонародное занятие плохо сочеталось с драгоценностями, дорогим платьем и высокой, сложно заплетенной прической. Наместница города вновь выглядела грозно и внушительно. И только счастливые, сияющие глаза, обращенные то к мужу, то к приемному сыну, выдавали ее истинные чувства.

Бритта Безжалостного похоронили за счет города, но за оградой кладбища и как бездомного бродягу, вместе с парочкой таких же недавно умерших бродяг. На его могиле не осталось никаких опознавательных знаков и найти ее было невозможно. Ксения Гарсиа отомстила самозванцу, притворившемуся ее мужем, как смогла, лишив славы и памяти о нем. Стерла словно грязное пятно.

Рамоне дали пятнадцать лет каторги за нападение на наместницу города, ограбление ее дома, мошенничество с подделкой личности и пособничество в трех убийствах. Это был на удивление мягкий приговор, но суд учел спасение жизней прислуги и личную просьбу наместницы города. В отношении Рамоны Ксения Гарсиа проявила неожиданное для многих милосердие. Но спорить никто не стал.

Благодаря лечению доктора Лагранжа голос Альвара Гарсиа постепенно восстановился. Он воспользовался этим своеобразно: пришел в камеру Рамоны накануне ее отправки из города. Она каялась, кляла судьбу и Бритта, оправдывалась и отчаянно молила о прощении. Гийом, подслушивающий их разговор, с некоторой досадой заметил, что гордости у Рамоны действительно не было, несмотря на всю ее силу и храбрость. Ради достижения желаемого, она не брезговала ничем: допить дорогое вино, смягчить приговор откровенным признанием, трахаться с бандитом в переулках или молить о пощаде преданного ею друга. Она вываливала на него свои чувства, честно отвечая на все заданные Альваром Гарсиа вопросы. Он говорил мало, она – много, явно надеясь, что он простит ее и вновь вытащит из камеры. Но искренность(жалкая, униженная, ничтожная) не помогла Рамоне. К утру Альвар Гарсиа встал и сказал:

– Ты – преступница и должна понести наказание. Я хотел знать, как ты докатилась до этого, но помогать тебе больше не стану. Если сбежишь сама не приближайся к городу и моей семье. Не то убью.

– Я тебе двадцать лет была другом и прикрывала твою спину! – закричала Рамона. – Один раз оступилась, всего один, и ты от меня тут же отвернулся!

– Ты не оступилась. Если бы упала, я бы тебя поднял и понес на руках, – угрюмо возразил он, – две недели охотиться за Ксеней вместе с Бриттом – это не оступилась. Это… нет такого слова, чтобы это описать. У аланси есть одно подходящее, но я не буду его произносить. Оно грязное и отвратительное. Друга у тебя больше нет.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Альвар, подожди! Не бросай меня! Умоляю!

Но он вышел из камеры, равнодушно кивнул Гийому и покинул тюрьму. На следующий день Рамону заковали в кандалы и отправили прочь из города.

Больше Гийом о ней ничего не слышал.

– В мире, где кружится снег шальной, где моря грозят крутой волной, где подолгу добрую, ждём порой мы весть… Чтобы было легче в трудный час, очень нужно каждому из нас… Очень нужно каждому, знать, что счастье есть! *

Гай пел очередную незамысловатую песенку и играл на лютне. Альвар и Ксения Гарсиа танцевали, обняв друг друга. Чистый, причесанный и прилично одетый Хорек сидел за столом и сосредоточенно строил карточный домик. Достроив, полюбовался и разрушил одним щелчком.

– Матушка, тут стражники пришли, – сообщил он.

Гийом прыснул.

– Ты серьезно зовешь ее так, Хорек?

– Отвали! – окрысился он. – И сам ты хорек, понял? Я – Джозеф Гарсиа, сын наместницы города! Ты мне кланяться должен! И сапоги целовать.

– А характер все такой же поганый.

– Мы над этим работаем, – ответил Альвар Гарсиа, – чем обязаны?

– Простите, что помешал, но есть несколько вещей, что мне необходимо обсудить с вами обоими, – сказал Нил.

– Ничего. Теперь вас ко мне будут пускать всегда, господин Янг. По ерунде вы нас тревожить не станете, – ответила наместница, – так в чем дело?

Пока они говорили, Гийом подошел к Гаю.

– Как самочувствие?

– Все в порядке. Доктор Лагранж – настоящий волшебник.

Гийом фыркнул.

– Кто бы говорил. Твое пророчество не сбылось. И не могло сбыться, потому что Хорек – не маг. Он не мог никого убить пустой ладонью. Так зачем было это предсказывать?

Гай пожал плечами. А потом оживился.

– Раз не сбылось, то Рамона проживет долгую жизнь. Это хорошо.

– Что же хорошего? Она выйдет с каторги и вернется, чтобы вам всем отомстить.

– В городе прекрасная стража и она нас защитит, – губы Гая дрогнули в улыбке, – а хорошо, что Рамона выжила, а не разрублена на две части во время страшной бойни. Хорошо, что Ксения проявила милосердие, а не жестокость. Что Альвар выжил. А Джозеф не стал принцем. Он и не мог, но все равно хорошо, что не стал.