Учительница тетя Женя лучше строгой тети Ариадны разряжала семейную обстановку — почти с первого дня своего настоящего пребывания в жизни Игната. В тот незаметно отодвинувшийся в дальнее прошлое июньский день, когда, оставив раздраженной секретарше кучу плохо сложенных аттестатов, она вышли из школы вместе — и, разговаривая о важных вещах — например, обычаях и порядках в школе, глядевшей на них во все окна, — простояли посреди двора друг напротив друга не менее часа, Женя готова была поверить, что видит в нем странное узнавание. Нет, он ее не узнал тогда, как, впрочем, и никогда позже, — но интуитивно откликнулся на протяжный зов о помощи, безмолвно рвавшийся из ее души, потому что она-то знала, что в этом мире помочь ей может только он один. Сначала говорили о конкретной школе, с нее перешли на неразрешимые проблемы российского образования, через них — плавно на мировые, а оттуда уж и до отмены крепостного права было рукой подать…
В сентябре, когда в школу вместе с новым учителем поступила и его находившаяся на домашнем обучении дочь, Женя сама потребовала ее к себе в ученицы — понятно, что от таких «надомников» нормальный педагог отбивается руками и ногами: это ведь не доходные частные уроки, а практически бесплатная трата времени впустую; такие ученики — бросовый материал, к ним и относятся соответственно. Маша оказалась типично гуманитарной, вежливой и милой, но абсолютно закрытой девочкой. В душу допускался только папа — да и то до предела, определяемого самой дочерью, и Женя иногда подозревала, что предел это только кажется далеким. Когда дружба-любовь у Игната с Женей укрепилась, вне школы они все равно виделись почти исключительно втроем: Русский музей, строго определенные отделы Эрмитажа (разумеется, Ариадной, претерпевавшей накануне таких походов жестокие нравственные корчи), изредка — скучный театр, бредовое кино, обед в симпатичном кафетерии… Единственный раз выехали поздней весной «на шашлыки» к Финскому заливу, где, к большому Жениному огорчению, случайно уронили в мангал и прожгли насквозь чудный, любимый ее, ярко-синий с белыми олешками свитер Игната, так что пришлось там же его и выбросить, — все это возможно было только вместе с Машей — да и делалось, собственно, ради нее. Женя с этим вынужденно смирилась, Машу, хотя и не полюбила как дочь, потому что такая любовь предполагает взаимность, но считала близким человечком, замирая при мысли о ее возможной обреченности… А теперь вот обрушились эти ее стихи — да уж, вот тебе и кузнечик «как огуречик»…
— В каком смысле кто согрешил? спросила тогда Женя притихшего Игната.
— В евангельском, — помедлив, ответил он. — Я и сам все время задаюсь тем же вопросом, что и апостолы, когда смотрю на Машу. Кстати, никто из трактовавших Евангелие убедительно это именно место не объяснил…
Женя пристыжено заморгала… Старослав она, учила, в основном, именно по Евангелию — отрывками переводили на занятиях — но сейчас вспомнить определенную сцену и привязать ее к фразе в детском стихотворении не смогла.
— Притча о слепом, — мягко подсказал Игнат. — Господи, кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? И дальше: Никто не согрешил, ни он, ни родители его… Вот именно этого диалога я и не понимаю. О возможности переселения душ я даже задумываться не хочу — настолько это было бы ужасно — но как он мог согрешить — до рождения, чтобы в наказание родиться слепым? Я надеюсь, что ни я, ни Машина мать не согрешили настолько, чтобы наш ребенок болел раком, значит, дело в Маше? Может, не заболей она — и согрешила бы? Но ведь в том месте Евангелия — нет сослагательного наклонения — или это дефекты перевода? Как вы думаете? — и на ее смущенное молчание: — Ах, Женя, как мне трудно иногда говорить с… с людьми…
Она поняла: «С вами». Спросила неловко:
— А что, если я пойду в церковь, вы сможете говорить со мной и об этом?
— Не знаю, — он вздохнул. — Во всяком случае, мы только об этом пока еще не можем разговаривать… И мне так жаль, Женя. Потому что на самом деле мне иногда кажется, что это — единственное, о чем вообще следует говорить…
Еще полтора года Женя ходила вокруг Церкви кругами, причем иногда — в прямом смысле, сопровождаемая мгновенно в ее присутствии сжимавшимся Рики, когда они вдвоем встречали со службы преувеличенно бодрого Игната и усталую до полной угрюмости Машу. Самым странным в тот период Жениной жизни была абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что Рики — помнит и не прощает. Думать так было дико и безумно, она и сама это знала, но источником такого убеждения служил странный и очень смущавший Игната факт, что веселый черно-белый щенок, поначалу похожий на морскую свинку, с рождения дружески расположенный ко всем людям на свете, именно Женю сразу отказался признать. Не огрызался, не испытывал страха — вежливо, но с некоторым презрением обходил. Отворачивал морду, когда она пыталась его погладить, и всем было отчетливо видно, что ее прикосновения песик лишь терпит из уважения к любимым хозяевам. Еды из ее рук не принимал никогда и никакой. Если она брала его на поводок, то шел рядом, как кандальник, прикованный к своему напарнику, и мрачно смотрел перед собой. Влюбленная в пса почти с такой же страстью, как в папу, Маша мгновенно переменила свое отношение к «тете Жене» — так как прочла в одной из бесконечных идиотских од, посвященных собакам, об их, якобы, исключительной способности отличать хороших людей от плохих. Напрасно отец увещевал ее по вечерам, доказывая, что зверь не может служить для человека лакмусовой бумажкой, а песья неприязнь к женщине может обуславливаться чем угодно — хоть непривычным запахом духов, которые собаки вообще с трудом переносят, приговор ее был неумолим: «Из-за запаха он бы не смотрел на нее, как на палача», и единственной уступкой, которую она сделала отцу, — это не стала вновь называть его подругу и свою учительницу Евгенией Вадимовной, как поначалу сгоряча собралась.
Игнат рассказывал Жене обо всем этом с некоторой смущенной досадой — потому что каждому в отдельности было ясно, хоть об этом пока и молчали, что Машино внезапное негативное отношение, смешное по сути, может привести к полному провалу для них двоих: ведь если бы дело однажды дошло до выбора между Машей и Женей — Игнат бы вырвал собственное сердце и кинул его в пасть Рики, но сильного стресса для дочери не допустил бы…
А между тем, скромно пробираясь в темноте среди двухметровых сугробов, еще маленький, но неведомый и страшный, к Петербургу подбирался новый, 2011 год — а рецидива у Маши все не было, наоборот, очередные анализы, результаты которых в то же самое время там были сокрушительны, здесь выглядели настолько обнадеживающе, что Игнат впервые позволил себе пригласить Женю гулять в Ломоносовский парк — одну, а там обнял за плечи и так молча водил по дорожкам, боясь заговорить, — и она молчала, как каменная. Короткий декабрьский день — у них обоих значившийся в расписании «методическим», то есть, завуалированным выходным, — угасал на глазах так быстро, что они, незаметно забравшиеся в самые дебри, в какой-то момент поняли, что не выберутся до полной темноты. Замерзшие снаружи, но переполненные лавой чувств изнутри, и оттого не восприимчивые к усиливающейся стуже, мужчина и женщина разъединились и ускорили шаг. Поспешая за Игнатом по утоптанной дорожке, Женя вдруг остановилась, пораженная страшной мыслью: если они сейчас выйдут из парка — вот так, не разрешившись, — то все будет кончено: не выйдя наружу, лава вернется в душу и выжжет ее дотла. Она достаточно долго прожила на земле — в совокупности шестьдесят пять лет! — и все эти годы прошли напрасно.
— Игнат!!! — крикнула Женя таким голосом, что он бросился, к ней в испуге. — Игнат. Если здесь и сейчас я не расскажу вам всего, то идите лучше дальше один.
— А… вы? — изумленно выдохнул он.
— А я останусь здесь и повешусь, — твердо ответила Женя. — Потому что Рики-то ведь — все знает, и давно бы сам рассказал, если бы умел говорить.
